Widgetized Section

Go to Admin » Appearance » Widgets » and move Gabfire Widget: Social into that MastheadOverlay zone

Главная » Владимир Попов. «Дорогой Никита Сергеевич!»

Владимир Попов. «Дорогой Никита Сергеевич!»

image_pdf

«Дорогой Никита Сергеевич!»
Заметки на полях его «Воспоминаний»

D
Владимир Данилович Попов
,
публицист , политолог, кандидат философских наук,
член Союза писателей  России,
член Союза журналистов Москвы

Первые числа сентября 2016 года неожиданно порадовали москвичей теплой погодой. С утра светило столь желанное всеми солнце, вселяя надежду, что Создатель, все-таки, подарит им в утешение золото «бабьего лета» в преддверии промозглой, а потому кажущейся утомительно бесконечной осени и зимы, которая, если верить патентованным предсказателям, обещает быть необычайно холодной. Мне, сибиряку, слушать этих изнеженных «нострадамусов» от Гидрометцентра об ужасах русской зимы всегда смешно, потому что для нас мороз в 40-45 градусов всегда был в радость. Занятия в школе на всякий случай отменяли, но никому даже в голову не приходило удерживать детвору дома возле натопленных русских печей, от которых так аппетитно тянуло с самого утра свежим борщом и только что испеченным ржаным хлебом. И, поэтому, улочки таежной деревушки Елбань, что затерялась на границе Новосибирской области и Алтайского края, уже часов с одиннадцати наполнялись радостными детскими воплями, возвещающими о торжестве вечно продолжающейся жизни на древней земле наших предков.  Искрящийся на солнце снег, гулко хрустящий под ногами, уходящие в голубое небо столбы белого дыма над крышами утонувших в снегу неказистых сельских изб – все это переполняло наши бесхитростные души необъяснимым восторгом. Хотелось кричать, кувыркаться в сугробах, что мы и делали с большим удовольствием, не обращая внимания на красные носы и обмороженные щеки.

Наши вечно озабоченные мамы и ворчливые на неслухов бабушки, конечно же, не могли с нами сладить, а суровых окликов отцов большинство из нас не слышали по одной простой причине – у нас их не было. Возможные «законные» отцы сложили свои буйные головы в годы войны на полях России и неведомой нам Европы. О них горько плакали наши матери по ночам, разрывая, чтобы сдержать глухие рыдания подушки и часами стояли на коленях перед иконами в красном углу.  Просили и умоляли, падая ниц, неведомого нам боженьку о милости к павшим на войне и своим деткам, «незаконнорожденным», но таким желанным и любимым. Но нам, в те лазоревые годы, одетых в плохонькую, многократно заштопанную одежонку, доставшуюся по наследству от старших братьев, некогда было горевать об этом, как и о многом другом, тогда еще неведомом. Мы просто радовались каждому новому дню и на уровне подсознания постигали невообразимую красоту окружающей нас природы. А еще, бездумно купались в любви наших близких, догадываясь, но, не понимая причин, что к нам, мальчишкам, было обижавшее сестер особое отношение со стороны взрослых, и самый сладкий кусок доставался нам. Пройдет лет двадцать, и, наиболее вдумчивые из нас узнают, что наше, без сомнения, счастливое детство выпало на послесталинскую эпоху, которую, после прочтения ныне забытого романа Ильи Эренбурга, резко поумневшие и подозрительно быстро прозревшие представители взлелеянной и обласканной «азиатским деспотом» советской интеллигенции, назовут «оттепелью». И она будет связана в отечественной истории с именем Никиты Сергеевича Хрущева, чье имя, конечно же, всем, кто появился по воле матерей на свет в последние годы жизни Иосифа Виссарионовича Сталина, ни о чем, хоть убей, не говорило.

Единственное, что почему-то бережно хранит память о напряженной политической атмосфере тех лет, это тревожные, резко потемневшие глаза моей мамы, когда я прибежал домой и гордо спел услышанную от старших ребят, возле которых мы постоянно крутились, частушку: «Берия, Берия вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков, а товарищ Ворошилов посадил его на шило!» Имена героев частушки мне были, не буду лукавить, незнакомы, а вот товарища Ворошилова я видел с шашкой на боку на портрете, как сегодня я понимаю, в журнале «Огонек», почему-то всегда бывшем в нашем доме.  Еще, помню его на портрете рядом с Буденным, висевшим в сельском клубе —  он сразу произвел на меня сильное впечатление и поэтому, мне, не скрою, понравилось, что он посадил кого-то на шило. Я, как и все деревенские мальчишки с пеленок знал этот инструмент, неоднократно плакал, уколовшись, и поэтому, просто физически ощущал, как же было больно неведомому мне Берии. — Вероятно, за дело, что-то серьезно набедокурил, как говорила мама, — глубокомысленно размышлял я, — ведь красный командир с шашкой, о нем даже по радио часто звучали песни, не мог это сделать просто так.  Мама, внимательно прослушав мое, без сомнения «выразительное» исполнение, спросила, откуда я знаю эту песенку и попросила больше её не петь, тем более, на улице. Разумеется, я клятвенно пообещал, но слово не сдержал, возможно, и поэтому так хорошо помню тот случай. К слову, по прошествии многих лет, я понял, что Сталина знал буквально с дня рождения. Это необъяснимо, но, возможно, потому что, опять – таки, в доме бережно хранился журнал «Огонек» за декабрь 1949 года, посвященный его 70-летию.

Десятого сентября 2016 года, душевно радуясь последнему теплу, я отправился на ВДНХ, где в те дни проходила 29-я Московская Международная книжная выставка — ярмарка. Нравится мне посещать такие яркие праздничные мероприятия, всегда с огромным удовольствием наблюдаю за огромной массой любознательных людей, деловито и неутомимо снующих от стенда к стенду.  Когда я вижу многочисленные головы почтительно склонившихся над книгами людей, ко мне возвращается оптимизм и вера в мою страну, не потерявшую страсть к чтению, а значит, открывающих для себя новый мир знаний.   Так хочется думать, что мы, по-прежнему, самая читающая страна, а значит и самый образованный народ на планете.

В этот день я спешил ещё и потому, что мой добрый знакомый Ю. М. Лужков попросил меня провести презентацию его новой книги «Россия на перепутье», только вышедшей в издательстве «Вече». Все мои книги печатались здесь же, в том числе — «И так жить нельзя!», которая была написана в 2012 году в соавторстве с Юрием Михайловичем, известным экономистом Солтаном Дзарасовым и журналистом Валерием Бадовым.

Новую работу мэра «всех времен и народов» я прочитал еще в черновиках, а отдельные ее главы были опубликованы в газетах «Совершенно секретно» и «Аргументы недели». Она была близка мне по экономическим и политическим воззрениям, доставил удовольствие и его литературный стиль, образный и точный, исполненный иронии, а иногда и сатиры в оценках политики новоявленной правящей элиты. Я сам приложил немало сил к возрождению в нашей публицистике политического памфлета, прочно изжитого в Советском Союзе благодаря многолетней «отеческой» заботе М. А. Суслова и его команды о неуклонном соблюдении принципа партийности в журналистике, исключавшей «очернительство» в любых литературных формах советской действительности. Увы, скопцы в идеологии за десятилетия основательно высушили мысль и формы ее подачи читателю. И когда сегодня встречаю авторов, чья зрелость и точность политических оценок сочетается у них с интеллектом и литературным даром, испытываю почти детскую радость. Это же чувство я испытал, читая его необычайно талантливую поэтическую книгу «Сократ всегда Сократ», где каждая страница буквально искрится умом и обличительной иронией, и сожалею, что она неизвестна читателю в России. Зримо представляю, как ломились бы за билетами, истосковавшиеся по актуальной политической сатире на театральных подмостках, зрители.  Но, не тут-то было, никто из маститых режиссеров, постоянно обивавших пороги кабинета некогда всесильного и доброжелательного к творцам городского головы, не рискнул поставить пьесу в своем театре. Зачем рисковать высочайшей благосклонностью правящего дуумвирата, когда можно возродить в репертуаре театра искореженную «современным прочтением» классику, где герои гуляют по сцене в чем их мать родила, матерятся и мастурбируют между делом, уродуя окончательно и без того болезненную психику многих любителей современной Мельпомены. Каков зритель, таков и театр. И, наоборот.

Народу собралось человек пятьдесят, а больше и не бывает на подобных встречах «по случаю». Сказав вступительное слово, я охотно уступил место виновнику торжества и стал с любопытством наблюдать за теми, кто пришел на «огонек».  Праздная молодежь, до которой дошло, что шоу не будет, не заказывали, стала молча удаляться, а их места занимали люди, которым за пятьдесят. Им было интересно послушать, о чем же говорит неугомонный, не желающий смиренно дремать на пенсии Юрий Лужков.  Как, не изменяя себе, он несет по «кочкам» правительство изрядно раздобревших «киндерсюрпризов» во главе с бесподобным Д. Медведевым, испортившим по умыслу его славную биографию советского технократа, оказавшегося, волею судьбы, мэром Москвы на изломе эпох. Когда я иногда задумываюсь над хитросплетениями   неоднозначной жизни бывшего мэра, у меня появляется желание написать памфлет и даже название уже придумал – «Юрий Лужков, как зеркало русской буржуазной революции». Думаю, что Владимир Ильич Ленин простил бы меня за не совсем корректное заимствование названия его прекрасной статьи о великом русском классике Льве Толстом. Извиняться за напоминание, о чем   идет речь, перед грамотным читателем не буду, он меня поймет. Что поделаешь, наши либералы в образовании сделали все, чтобы ученики «новой», прозападной в их больном сознании, России, даже не слышали эти имена. Понятное дело, чтобы понять, почему это Ленин обратился к творчеству Льва Николаевича, нужно знать не только эпоху, в которой они жили, творили и боролись, но и понимать причины их трудного, мучительного поиска истины в несправедливом мире, метаний в поисках идеала и опасных заблуждений. Личная трагедия этих титанов мысли заключалась в том, что они так и не поняли – мир людей никогда не будет совершенным, а значит и справедливым – генетикой и Божьим промыслом такое не предусмотрено. Вечным будет лишь поиск в обществе нравственного идеала и борьба за его воплощение, если идеология потребления, порожденная по заказу сверхмонополий, не закупорит окончательно жиром сосуды, доставляющие свежую кровь к сердцу.

Честно признаться, мы с Лужковым увлеклись, тем более, что вопросов было много и на них нужно было честно отвечать, а время, как известно, бесконечно только в умах великих философов. Ко мне подошел представитель издательства и, склонившись, вежливо попросил сворачиваться, т.к. на очереди встреча с очередным властителем дум. Я, разумеется, поинтересовался, и кто же этот сеятель вечного и получил ответ: —  Сергей Никитович Хрущев, только что прибывший на презентацию мемуаров отца из США. Это было сказано с таким почтением и придыханием, что я сразу же почувствовал «значимость момента» и предложил Юрию Михайловичу переместиться в другое место, что он, честь ему и хвала, беспрекословно сделал, увлекая за собой почитателей и почитательниц, которые стали бурно поздравлять его с предстоящим юбилеем, брать автографы и фотографироваться.

Я решил последовать за ним в надежде, что может быть и мне перепадет толика любви и уважения. Что поделаешь, мы, взявшие в руки перо, становимся, порой, по-детски тщеславными и нуждаемся в признании читателей. Но это так, к слову. Вдруг, заметил некое движение; мимо меня, сгибаясь под тяжестью ноши, проследовали два немолодых, крупных телом человека и, водрузив груз на стол, это оказались книги, стали ловко распечатывать пачки, зазывая неуверенно стоявший в стороне народ. Не скрою, люблю презентации еще и потому, что можно разжиться понравившейся книгой, тем более так приятно, когда тебе ее дарят. Щедрость человеческая всегда увлажняет наши глаза и размягчает окаменевшие с годами души.

Подойдя к столику, взял два огромных фолианта, с трудом удерживая их в руках, и только тогда прочитал, что это «Воспоминания» Н. С. Хрущева в двух томах. Не скрою, обрадовался. Дело в том, что все последние месяцы я работал над главой, посвященной 50-60-м годам истории СССР, перелопатил сотни книг и излазил вдоль и поперек интернет в поисках интересующей меня информации. А здесь, новое издание мемуаров одного из главных героев, вместе с народом, разумеется, той знаменитой эпохи.  Поздравив себя с добычей, решил по случаю прихватить еще одну книгу, Бог, как известно, любит Троицу, но опоздал, меня опередила какая-то дамочка, и я успел только прочитать, что ее автор Сергей Хрущев и она называется «Реформатор». Не расстроился, читал в интернете. Только было наметил удалиться и дать возможность другим приобщиться к мудрости известного политика, как меня остановил властный окрик: «А, деньги?» Заметив недоумение на моем лице, украшенном очками, продавец еще более толстым голосом произнес: «Две тысячи!»  и протянул руку, как для подаяния, избавив меня от глупых сомнений. «А что так дорого?»- на всякий случай изрек я, надеясь по простоте душевной на скидку, рынок все же на дворе. Но не тут- то было, эти ребята дело свое знали.  «Посмотрите, какое качественное издание, это еще дешево, — со знанием особенностей печати вступил в разговор второй продавец, — каждый том по 900 страниц». С такими весомыми аргументами я спорить уже не мог, и, обреченно достав деньги, рассчитался. «Дорого же нам обходится «верный ленинец», — пробурчал я, отходя от стола в надежде, что меня услышат стоящие рядом представители моего поколения. Слово правды дошло до людей; вот уж поистине права библейская мудрость —   желающий слышать, да услышит!  Понимающие взгляды сказали мне многое, в них было сочувствие, они хорошо помнили эпоху целины, совнархозов, кукурузы, очередей за хлебом, повышение цен по просьбе сознательных трудящихся, бег наперегонки с Америкой, вынос Сталина из Мавзолея и многое еще чего другое. Эти же глаза мне поведали, что их пенсия таких затрат не потянет и ничего они покупать не будут.

Подойдя к своему другу Валерию Бадову, не выдержал и с горечью признался: «Знаешь, оказывается никакой я не рыночник и человек в «кепке» тоже. Сколько книг бесплатно раздал на своих презентациях, весь полученный от издательства гонорар ухлопал, а ты меня ни разу не остановил! Мои финансовые потери и на твоей совести». Посмеявшись, мы тепло попрощались с Юрием Михайловичем и отправились на поиски места, где можно было бы неспешно «обсудить» мою покупку. Это оказалось не так-то просто, в субботний день многие кафе заняты, а студенческий вариант с шумом и громкой зомбирующей музыкой, понятное дело, нас совершенно не устраивал. Хотелось уединения, каждый хотел поделиться своими планами, творческими наработками, «отточить» мысль в дискуссии.   Этим мы занимаемся постоянно уже пятнадцать лет, договорившись во время споров не щадить самолюбие друг друга. Определившись с небольшим уютным ресторанчиком, мы расположились в тишине и продолжили обсуждать очередное появление сына Хрущева в Москве.

—  Интересно, с чем же связано очередное издание мемуаров и третьей книги Сергея Хрущева об отце? – недоумевал Валерий, — я уже со счета сбился за эти годы. Ничего нового там нет, а число страниц все больше и больше, и выдается это за расшифровку магнитофонных записей. Я улыбнулся, для меня в происходящем секрета не было. – Ничего удивительного, мой друг —  завтра, т.е. 11-го сентября исполняется 45 лет со дня смерти Никиты Сергеевича, и если ты помнишь, позавчера была еще одна важная дата в его биографии и жизни страны. Шестьдесят три года тому назад, на сентябрьском Пленуме ЦК КПСС его избрали Первым секретарем ЦК. Разве это не повод для наследников и заинтересованных лиц напомнить нам всем об этих событиях, тем более, что российские масс-медиа как всегда промолчат. А зря, не от большого ума — этот политик оказал серьезное влияние на судьбу Советского Союза, он изменил парадигму его развития, заложенную Сталиным.  Именно с того времени, согласись, если не изменять исторической правде, особенно после 20-го съезда партии и сознательной, во многом основанной на лжи дискредитации вождя и его наследия, началось угасание коммунистической идеи. А далее, вместе с деградацией идеологии, последовало и постепенное перерождение советской элиты, ее неуклонное обуржуазивание и превращение в подобие нового класса, сосредоточившего в своих руках монопольную власть и колоссальные материальные активы, которые буквально жгли ей руки.

Друг мой молчал, видя, что я в теме. —  Можно, конечно, по-разному относиться к деятельности Сергея Хрущева, — продолжил я свой монолог, —  но нужно отдать ему должное. Уже более полувека он упорно защищает имя и честь отца, считая его самым выдающимся и гуманным партийным и государственным деятелем СССР, разумеется, после В. И. Ленина.  Владимир Ильич, как нам теперь известно, был еще тем «гуманистом и добрейшей души человеком». Так что с этим сыном Никите Сергеевичу повезло, что само по себе очень хорошо, если бы не одно обстоятельство. Я убежден, останься Хрущев-младший в России, его «правозащитная» деятельность была бы более органичной и убедительной. С кем мы сегодня имеем дело?  Перебежчиком, перевертышем, который при первой возможности на излете перестройки, в самом начале 90-х уехал в США читать лекции и остался там, получив в 2000-м году гражданство. Прямо скажу, «достойное» продолжение жизненного пути любимого сына коммунистического вождя, доктора технических наук и Героя Социалистического Труда с «младых, ранних лет». Интересно, как бы батюшка на это отреагировал, узнав, что сын бросил страну, которую он, без сомнения, любил и готов был за нее умереть в бою. Есть немало свидетельств, что на фронте генерал Н. С. Хрущев труса не праздновал, хотя и звезд не хватал – не вышел в полководцы и маршалы, а бесспорно очень хотелось. Поэтому всех сталинских полководцев низвел до статуса «свадебных генералов», назначил руководителями министерства обороны своих людей и провозгласил себя Верховным Главнокомандующим Вооруженных Сил СССР.

-У меня есть подозрение, что одной увесистой оплеухой здесь бы не обошлось. Хотя, если честно, я уже в этом не уверен. А тут еще его сорокалетняя правнучка, так же, по случаю, получившая гражданство США, вдруг ни с того, ни с сего проявилась в пространстве масс-медиа, публикуя всякую глупость и гадость о России, которой она не знает. Что же   за напасть такая, что за нравы царили в семье «верного ленинца»? Если верить недавно ушедшей из жизни его дочери Раде, вся атмосфера их дружного дома была пронизана советским духом, жили достаточно скромно, стараясь не создавать проблемы вечно занятому отцу, помогали ему и старались поддержать его в трудные минуты. Выходит, лукавила, червоточина, все-таки была, ведь не случайно именно Сергей Хрущев был тем каналом, через который ушли в США магнитофонные записи отца, положенные в основу мемуаров и затем многократно изданные на Западе во многих странах. «Первоисточник», без сомнения, был в «курсе», и вывод можно сделать только один – значит, все делалось с его согласия. Вот она, двойная мораль бывшего первого коммуниста страны.  Бориса Пастернака после выхода в 1957 года в западном издании романа «Доктор Живаго» можно в назидание другим травить, порочить, мешать с грязью, награждать такими эпитетами, как Иуда, «паршивая овца в хорошем стаде», «антисоветская наживка на ржавом крючке, исключать из Союза писателей, а себе, обиженному неблагодарными «соратниками», не возбраняется воспользоваться услугами доброхотов из Госдепа и ЦРУ. Исключительно, ради торжества правды и справедливости.

— Обрати внимание, мемуары Н. С. Хрущева вышли своевременно, как по заказу, в разгар холодной войны. Дорого, как говорится, яичко к обеду. А если это не просто обед, а спланированное «высшими кругами» в западных странах «антисоветское пиршество». Откровения нашего «дорогого Никиты Сергеевича» сыграли свою, скажем откровенно, очень значимую роль в дискредитации КПСС и советской власти, что видимо никак не смущало его семейный клан и, прежде всего, сына, ставшего, по сути, душеприказчиком его наследия после смерти. Для него доработка, переиздание мемуаров и написание уже своих книг на заданную тему давно превратилось в коммерческий проект, приносящий не только нравственные барыши в среде либералов всех мастей, всеядных западников и столь востребованных ныне паталогических русофобов. На этом нашу дискуссию мы прервали и договорились продолжить ее после моего «нового» прочтения «Воспоминаний».

Тяжкий путь познания чужой судьбы.

Недели три два огромных тома мемуаров сиротливо пролежали у меня на столе, а я все никак не мог собраться с мыслями и выкроить время, чтобы отложить в сторону рукопись, над которой работал последние два года, и вновь погрузиться в эпоху своего детства и отрочества. Наконец этот день настал, я погрузился с головой в материал и «вынырнул» из него уже незадолго до наступления Нового 2017 года. В итоге, в моей будущей книге появилась глава «Дорогой Никита Сергеевич!» Заметки на полях его «Воспоминаний». Я долго не мог определиться с ее структурой, но в конечном итоге решил, что что она должна состоять из двух стилистически разных частей, взаимно дополняющих друг друга. Первая часть будет включать краткие замечания и комментарии на некоторые высказывания автора, вызвавшие у меня недоумение или возмущение в связи с их откровенной клеветой на время, в котором он не просто жил, как обыкновенный человек, но и был одним из его основных прорабов и архитекторов. Вторая часть посвящена моим размышлениям об эпохе, неразрывно связанной с деятельностью Н. С. Хрущева на посту Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя правительства СМ СССР, результаты которой до сих пор вызывают ожесточенные споры не только в научной среде, но и среди политологов и публицистов, разделившихся в последние годы на державников и западников-либералов, чьи позиции в оценке прошлого и настоящего окончательно разошлись. На мой взгляд, это хорошо, потому что пришло понимание — дальше состояние межеумочного «безвременья» продолжаться не может. Наше грядущее будущее, это ничто иное, как проекция прошлого и настоящего, и поэтому 20-й век так же принадлежит исторической России, как и день сегодняшний, полный своих драм, трагедий, надежд и мучительного поиска себя в новой системе социально-политических и экономических координат. Крайне важно на изломе эпох осмыслить и понять прошлое страны и народа, чтобы не уподобиться слепому, которому корыстные «доброхоты» подсунули своего поводыря с указанием избранной ими дороги. Путь, а значит судьбу народа России мы обязаны выбирать сами, чтобы потом, в случае каких-либо неудач, не появились лукавое желание заняться в очередной раз поиском ответа на вопрос – кто виноват?

В первой книге, где чувствуются интонации разговорной речи автора «Воспоминаний», он сделал попытку, достаточно невнятную попытку для политика такого уровня, поведать читателю о «трудных» дорогах жизни, приведших его, неграмотного, но чрезвычайно энергичного и инициативного молодого человека в политику. Здесь нет глубоких размышлений о времени, в котором ему выпало жить, причинах революции, благодаря которой он стал «дорогим Никитой Сергеевичем, верным ленинцем и прочая, прочая…», нет и мучительных поисков, всегда присущих юности, высоких смыслов бытия. Ничего, чтобы свидетельствовало о грядущем успехе. Но судьба к нему откровенно благоволила, чему в огромной степени способствовала и неуемность натуры будущего партийного руководителя.

Молодому Никите Хрущеву после гражданской войны до всего есть дело, он хватается за любую работу, его не страшат трудности, отсутствие элементарной грамотности он компенсирует «напором», что в период разрухи начала двадцатых годов позволяет ему справляться с порученным делом. О качестве работы в те годы никто особенно не задумывался, руководители всех уровней, они же и контролеры, были такие же безграмотные, как и исполнители, и любое движение вперед в восстановлении промышленных предприятий и элементарного товарообмена рассматривались как победа всемирного значения. Никита Сергеевич был человек сообразительный, он быстро смекнул, что его стихия – управление. Особой профессиональной квалификации в этой сфере в те годы еще не требовалось, достаточно было иметь какие-то самые общие представления, как сегодня сказали бы, об объекте управления, и, разумеется, о политическом «текущем моменте». Всегда легче ставить задачи специалистам и требовать их исполнения, чем самому ломать голову над поиском правильного решения. В этом смысле партийная работа незаменима, она лучше, чем любая другая, позволяет раскрыться организаторским способностям, а этим качеством будущего трижды Героя Социалистического Труда СССР матушка-природа не обделила.

Любое значимое дело, за которое мы в жизни беремся, предполагает решение сверхзадачи. Естественно возникает вопрос, что же двигало Хрущевым при создании, я не могу сказать написании мемуаров, помимо желания оправдаться перед историей и убедить читателей в своей исключительности и неправоте подлых хулителей его светлого имени. Для меня ответ очевиден, он не мог избавиться от наваждения, являющегося к нему в образе «великого вождя», которое преследовало его с тех пор, как только им была объявлена война памяти грозного Генералиссимуса, именем которого они клялись все годы, находясь рядом с ним, и с таким усердие били пред его портретами земные поклоны, что треск их верноподданических лбов стоял над бескрайними просторами Советского Союза. Предательство всегда наказуемо, но каждый, кто встал на этот путь, надеется перехитрить судьбу. Не получается еще с библейских времен.

Воинствующему безбожнику была неведома поучительная на все времена история Иуды Искариота, ближайшего ученика Христа. При жизни он бы мог бы стать его апостолом, как все остальные и остаться в истории святым, но склонность поспешно и сурово осуждать других, якобы, не способных, кроме него, быть истинными учениками Иисуса и сребролюбие, в конечном итоге, привели к предательству. Темной ночью в Гефсиманском саду он указал на Него слугам первосвященников, получив за это тридцать серебряных монет, а когда осознал всю низость того, что сделал, и даже вернул деньги, было слишком поздно. Свершился неправедный Суд Пилата, иудейских священников и, как всегда это было в истории человечества, толпы, жаждущей кровавого зрелища. Я напомню поклонникам «отца оттепели», как закончил свою земную жизнь Иуда, ставший в веках именем нарицательным, синонимом предательства. В день, когда бесчинствующая толпа вела истерзанного Сына Божьего к месту распятия на Голгофу, все увидели мертвого Иуду, лежащего под сухим деревом с веревкой на шее и поедаемого голодными собаками. Возмездие не замедлило свершиться. Все так, мой читатель, «но только жаль распятого Христа», опять в строку Владимир Высоцкий.

Задумайтесь, читатель, совершенно очевидно, что Хрущев повторил путь Иуды Искариота. Способный от рождения, приближенный к вождю, тщеславный, стремящийся быть первым на властном Олимпе и ради достижения цели готовый оклеветать и «затоптать» не только товарищей по партии, но и пойти на предательство Учителя. Что он, не дрогнув, и сделал на 20-м съезде КПСС под вопли партийной толпы, которой всегда нравится свергать кумиров и вождей, тем более, когда это безопасно. Где же, вы спросите, акт возмездия? Да, псы не рвали под сухим деревом мертвое тело предателя, времена, все-таки, другие, и он нашел приют на Новодевичьем кладбище, где был без подобающих почестей похоронен, и, по умолчанию, забыт. Согласитесь, все, что с ним произошло после 1956 года, было совершением им акта политического самоубийства, но не от раскаяния, как вы понимаете — это не о нем, а от собственной глупости и тщеславия. Если мои слова вызывают у вас чувство протеста, возражайте, тема не исчерпана, хотя бы потому, что в те годы был вынесен приговор с отсрочкой исполнения не только Советскому Союзу, но и самой коммунистической идее.

Решение написать отдельную главу пришло постепенно, по мере того, как я знакомился с огромным эпистолярным наследием Хрущева-отца и его сына, строго следуя содержанию и логике мемуаров. Цитаты, которые я дословно привожу, предельно точно отражают не только характер этого человека, но и его мораль, истинное отношение к Иосифу Сталину и своим соратникам по партии, с кем свела извилистая судьба на горной тропе восхождения во власть. Сразу хочу признаться — картина получилась настолько неприглядная, что неоднократно появлялось желание отправить написанное в архив, до лучших времен. Но кто рискнет сказать, где эти лучшие времена и будет ли судьба настолько благосклонной, что даст возможность завершить эту исповедальную работу о своем духовном пути, поиске длинною в жизнь высоких смыслов, заблуждениях и прозрениях, в надежде,  помочь внукам и правнукам лучше понять эпоху, которая для них будет преданием старины глубокой.

И это все, о нём!

Если отрешиться от всего второстепенного, сопутствующего, что всегда присутствует при написании такого рода мемуаров, то весь первый том, как я уже писал, посвящен заочному бесконечному спору со Сталиным. Он его главный оппонент, его имя не покидает страницы «Воспоминаний» и у меня создалось впечатление, что с ним на устах он покинул этот мир. Настало время предоставить слово самому Никите Сергеевичу.                                                                                           

«Он был, конечно, большим человеком, организатором, вождем. Но он был и большим деспотом, и потому боролся с варварством деспотическими методами… Сталин – типичный деспот, много сделавший вредного, особенно в отношении кадров. В смысле заботы об успехах государства он был беспощаден, часто не в меру. Беспощадность часто использовалась им и при ликвидации недостатков, поскольку он ревностно, по-хозяйски относился к интересам государства, боролся с бюрократией. Это была ценная черта его характера»;

«… надо было знать Сталина. Сталин считал, что ЦК партии и Политбюро – это все, так сказать, мебель, необходимая для обстановки дома, главное в котором – хозяин дома. Хозяином он считал, конечно, себя и делал все, что считал нужным, ни с кем не советовался». (Коротка человеческая память, он уже не помнит, за что его безуспешно пробовали освободить от должности руководителя партии в 1957 году, и в чем его обвиняли на октябрьском Пленуме ЦК КПСС восемь лет спустя – В. П.)

«К охоте он относился по-всякому: иной раз и сам порывался поехать. А иной раз осуждал, как пустую трату времени. … но, сплошь и рядом тратил время впустую больше, чем кто- либо другой из ответственных руководителей страны. (Это тонкий намек о себе, которому присуще все земное.  И здесь же, противопоставляет его Владимиру Ильичу – В. П.) «Ленину не были чужды человеческие увлечения, и он любил охоту, у него была просто охотничья страсть». (Как все просто у людей с примитивным сознанием – не любишь охоту, значит нет в тебе человеческих увлечений – ты деспот. Николай Второй тоже безумно любил стрелять по воронам. Вот так и простреляли «по-человечески», сначала империю, а затем и СССР. Брежнев, как известно, тоже был, как и Хрущев, азартным охотником – В. П.)

«Война неумолимо надвигалась. Сталин … избегал этой темы, замыкался, но было видно, что он очень волнуется и его это очень беспокоит. (Нужно полагать, что он не обсуждал ее с Хрущевым, что с его стороны было серьезной ошибкой. Тот мог бы многое подсказать ему, неумелому – В. П) Это было заметно и потому, что он к этому времени стал пить, причем не только сам, но и стал спаивать других». На что сразу обращаешь внимание, читая его откровения? Бесконечные перепевы и басни о пьянстве Сталина.  Когда же, невольно возникает вопрос, когда он работал? Ненависть, вообще, плохой советчик в оценке личности человека, особенно, если ты его предал.  Хрущев упорно навязывает читателю мысль, что Сталин в предвоенные месяцы, после неудачной финской кампании, был крайне расстроен, не уверен в себе, сильно нервничал, срывался на военных, на Ворошилове. Он, якобы, откровенно боялся и ничего не хотел предпринимать по укреплению границ, чтобы не беспокоить Гитлера.  Надеялся, что Гитлер откажется от войны против нас.  «Но это нелепость. Она была продиктована неуверенностью, а может даже трусостью». Суров и принципиален Никита Сергеевич в обвинениях. Что следует из его строк? Только одно – Сталин деспот, пьяница и, оказывается, еще и трус. И этому опустившемуся человеку, деграданту и трусу суждено было стать Верховным Главнокомандующим, Генералиссимусом Советского Союза и привести страну к победе. Выходит, все-таки, он отец Победы, а не член Военного Совета ряда фронтов, генерал-лейтенант Н. С.  Хрущев.  Какая досада! И в противовес Сталину, он тут же вспоминает Молотова, давшего, как ему показалось нейтральную характеристику Адольфу Гитлеру после встречи с ним в Берлине. «Гитлер человек малоразговорчивый (Сталин-то, ясное дело, говорун – В. П.)) и абсолютно непьющий. В Берлине во время официального обеда подавали в узком кругу вино. Но Гитлер не брал даже бокала, ему ставили чай». Вот пример, если следовать логике автора мемуаров, достойный для подражания политикам и, прежде всего, вождю советского народа, ставшего таковым, явно, по недоразумению. Такое постепенно создается у читателя впечатление от прочитанного. Но, при этом возникает вопрос, кто же заставлял любителя повеселиться столько лет хлестать с удовольствием водку и после смерти Сталина. К тому же хорошо известно, что тот пил только легкое грузинское вино, разбавляя его боржоми.  И никто, кроме Хрущева, в изданных за последние полвека воспоминаниях не подтверждает его алкоголизма;

«У нас сложилась такая практика: если тебе не говорят, то и не спрашивай. Это, конечно, неправильный подход. Это верно в отношении чиновников. Но в отношении членов правительства и членов Политбюро – это нарушение всех правил, которые должны быть в партии, если она является действительно демократической. А наша партия ленинская, имела именно такой характер.  Это результат сложившегося произвола, который приобрел какую-то «законность» при Сталине». Все эти заклинания ровным счетом ничего не стоят, т.к. для меня непонятно, о какой партии он ведет речь. Сплошное лицемерие, если бы КПСС действительно была демократичной организацией, не было бы у нас в стране атмосферы, порождающей с неизбежностью культ личности, в том числе в оболочке субъективизма и волюнтаризма, деградирующей идеологии и распада СССР – по сути, предательства не только верхушкой, но и всей партией народа и страны;

«Сталин сильно переживал начало войны. (Странно, если бы это было не так – В. П.) В первые ее дни, как известно, (Известно от кого? – В.П.) был парализован в своих действиях и мыслях, и даже заявил об отказе от руководства страной и партией». Вы можете, читатель, представить вождя советского народа, азартно танцующего лезгинку на Красной площади при известии о нападении на СССР гитлеровской Германии. Я что-то не припомню, чтобы лунообразное лицо Хрущева озаряла счастливая улыбка, и он лихо, поддергивая спадающие с живота бесформенные брюки, отплясывал гопака в дни спровоцированного им Карибского кризиса. По его мнению, плохая подготовка к войне объясняется парализацией воли Сталина, деморализованного победами, «которые Гитлер одержал на Западе, и нашей неудаче в войне с финнами. Он стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом, был парализован в своих действиях». Сколько же интеллектуальных усилий потребовалось Хрущеву, создавая унижающий Сталина образ. В его мемуарах грозный воитель, кем и был будущий Генералиссимус, уподобляется уже жалкому кролику, твари дрожащей. Ненависть к нему, давно поселившаяся в глубине души, была порождена, я в этом убежден, потаенным осознанием собственной ничтожности в сравнении с умершим титаном, и застарелый страх разоблачения своей жалкой натуры не давал покоя и постоянно корежил личность отставного политика, пробующего оправдаться перед современниками и потомками;

В неистребимом желании оставить для истории как можно более отталкивающий портрет вождя, «волюнтарист» готов обратиться за поддержкой хоть к самому дьяволу. Когда нужно, и покойный Лаврентий Павлович может пригодится. И совсем не важно, что по его инициативе первый заместитель Совета Министров СССР был арестован и расстрелян, а точнее, уничтожен без суда и следствия, как враг народа и, ужас, шпион трех разведок. Не нужно упрекать меня в незнании истории – была разыграна инсценировка, где формально были и следствие, и суд, и расстрел. Нет ответа на вопрос, кто в осеннем пальто, шляпе и с закрытым шарфом лицом в пенсне, летом 1953 года присутствовал на заседании Специального военного присутствия (Внеконституционный орган – В. П.) под председательством маршала Конева, и кого, в конечном счете, расстреляли. Или расстрел тоже был имитаций? Задумайся, читатель, руководитель НКВД-МГБ, не только в конце тридцатых годов, но и в военное время, куратор проекта создания ядерного щита СССР, оказывается, еще со времен гражданской войны работал на иностранные спецслужбы. Каков подлец, проник в святая святых, обманул доверчивых, чистых как утренняя роса, товарищей по партии.  «Высосанные» из пальца, обвинения ему инкриминировали вполне серьезно в надежде прикрыть собственное убожество мысли и скудность фантазии, и страх, который они испытывали перед ним. Спрашивается, чего бояться, если вы ни в чем не виноваты. Более того, официальную версию тиражировали по всей стране через радио, центральные и местные газеты, в расчете на предполагаемое невежество советского обывателя. Высокого же мнения были «тонкошеие вожди» о строителях коммунизма!

Такова была их «высокая коммунистическая мораль», присущая в том числе и Хрущеву — когда это необходимо в «интересах» партии, можно вызвать из преисподней дух самого Берии, известного в народе поборника правды, дружбу с которым он водил многие годы, чтобы, разумеется, «своевременно» его обезвредить. Автор мемуаров последовательно, ссылаясь на откровения «изменника Родины», «срывает» с лица Верховного Главнокомандующего маску мужественного полководца. «Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Ленин оставил пролетарское советское государство, а мы его прос…и.  Отказываюсь от руководства» —  и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу …  мы остались. Что же делать дальше? Посовещались с Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым и решили поехать к Сталину… Когда мы приехали к нему на дачу, то я по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его… Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы должны организоваться, мобилизовать промышленность и людей.  Сталин тут, вроде бы, пришел в себя». (Разумеется, стоило ему увидеть вселяющего ужас Берию, побледнев, он сразу взял себя в руки – В. П.) «Я не сомневаюсь, пишет Хрущев, что это правда». Он не сомневается — серьезный для политика его уровня аргумент! Я же, грешный, сомневаюсь, и считаю это обычной для него ложью, цель которой ясна — унижение вождя;

Показательно, как Хрущев описывает, якобы, состоявшуюся его встречу со Сталиным в июле 1941 года.  «Когда я встретился со Сталиным, он произвел на меня удручающее впечатление: человек сидел как бы опустошенный и ничего не мог сказать.  (Мы не знаем, когда точно была эта встреча и была ли вообще. В дневниках учета посетителей, которые в течение многих лет скрупулезно вел Поскребышев, соответствующей записи нет. Сложно представить, что несколько недель как идет война, а Сталин все еще прибывал в состоянии прострации. Как раз, наоборот, по признанию Молотова, Жукова, Василевского и многих других, кто общался с ним в эти полные драматизма недели, он был сосредоточен, организован и не покидал рабочего кабинета сутками, собирая в свои руки все нити управления государством и армией – В. П.) Он даже не смог сказать мне несколько подбадривающих слов, а я в этом нуждался… И вот я увидел вождя совершенно морально разбитым… Лицо его ничего не выражало, он сидел на кушетке. На лице было написано, что он во власти стихии и не знает, что же предпринять. А глаза у него были, я бы сказал, жалкие какие-то, просящие». Без сомнения, Хрущев на фоне этого жалкого, деморализованного вождя выглядел молодцом. Упитанный, пышущий энергией, волевой, умный и переполненный гениальными предложениями как разбить проклятого ворога. А этот мямля начал от своей беспомощности упрекать народ: «Ну, где же русская смекалка? А где же она сейчас в этой войне?» Как же был он неприятен, этот грузин, ему, интернационалисту. Все, что думал в эту минуту об этом ничтожестве, он бросил ему прямо в лицо… про себя…  И тот час, уехал к себе, в Киев, чтобы бездарно сдать гитлеровцам город через несколько недель.

Весьма любопытно читать строки, где Хрущев или его сын с литературными «неграми», пишет о своих воинских заслугах. Прочитал он на досуге книгу «Совершенно секретно. Только для командования! Немецкие документы о Второй Мировой войне.» (М: Наука,1967) Она произвела на него неизгладимое впечатление. Этот подвиг нужно непременно оценить, потому как читал он крайне редко. Со многими комментариями, пишет наш стратег, он не согласен — недостаточно глубоки и объективны. «Но вражеские документы доставили мне наслаждение. Я читал эту книгу и видел, как этот бесноватый Гитлер (Еще недавно трезвенник, большой любитель чая и немногословный человек — В.П.) корчился, как извивался он под ударами наших доблестных советских войск на тех направлениях, где я был членом Военного совета».  И тут же, на всякий случай, оговаривается, что «в никакой степени я не приписываю этот факт своим личным качествам». Читатель должен понимать, насколько он скромен, просто, это историческая реальность, так было. Если человек талантлив – он талантлив во всем, и в воинском искусстве тоже, хотя военных «академиев» мы, конечно, не кончали. «Сейчас, —  продолжал он, — объективно делая выводы на основе заключений врага, вижу, что наибольшее сопротивление оказывали и наибольший урон наносили немецким войскам мы, на юге. В первые дни войны я был в КОВО, затем в Военном совете Юго-Западного фронта, затем Южного фронта, потом Сталинградского и Юго-Восточного, затем опять Южного, далее Воронежского, потом 1-го Украинского фронта. Мне было приятно читать». Непонятно только, почему не он, а Маршал Георгий Жуков принимал Парад Победы в 1945. Вероятно, это все происки Сталина, завидовал, негодяй, он военному гению доблестного Никиты, дослужившегося до генерал-лейтенанта, в отличие от какого-то генерал-майора Леонида Брежнева. А я, признаюсь, ничего кроме горечи не испытывал, знакомясь с откровениями бывшего Первого секретаря ЦК КПСС. Как же все примитивно и лицемерно. Кто руководил страной? Стыдно!

«А я видел, как Сталин, иной раз, когда мы приезжали к нему в ставку, брал политическую карту мира. Даже однажды с глобусом к нам вошел и показывал, где проходит линия фронта. Это убийственно!» (Согласен, убийственно читать эту широко с его подачи растиражированную чушь – В. П.);

«Сталин уже постарел. Подозрительность стала развиваться в нем все больше, и он стал еще опаснее. Да и мы смотрели на него уже не так, как в первые годы разоблачений «врагов народа», когда казалось, что он сквозь стены и железо видит все насквозь. Уже было поколеблено в нас прежнее доверие к нему. Но после разгрома гитлеровских войск вокруг Сталина сохранялся ореол славы и гениальности.  Понятно же всем, что это было преувеличение». (А в это время истинный гениальный вождь находился, просто томился незаслуженно в тени, дожидаясь своего звездного часа — В. П.)

Хрущев много и «тонко» пишет о себе, великом, чтобы его поклонники, читая мемуары, в веках не забыли, с кем они имеет дело. Автор, подобно Ван Гогу не жалеет красок, когда создает для истории свой невыносимо яркий автопортрет. И совсем не важно, что он не знал имени великого постимпрессиониста, как, впрочем, и о его неизлечимом душевном заболевании. Вот у кого была поистине трагическая судьба, побудившая в 37 лет свести счеты с жизнью.  При этом, никакой тебе в конце жизни «персональной пенсии союзного значения», как у нашего героя. Предлагаю вашему вниманию читателя очередной запоминающийся мазок кистью талантливого художника, рассчитанный на почитателей его многогранного дарования.  Сталин во время очередной встречи спросил его: «Вы читали Довженко?» «Да, — говорю, — читал». Правда, я его не прочел, а прослушал, — откровенничает Никита Сергеевич уже с читателем. —  Довженко сам прочитал мне его. Тогда были напряженные для меня месяцы(!), шли тяжелые бои, и я не смог сосредоточить свое внимание на тексте. Это произошло в начале наступления немцев на Курской дуге, в июле 1943 г. На три четверти мои мысли были заняты ходом битвы. (Черт возьми, какое самопожертвование!  Все для фронта — все для победы!  И, только одна четверть времени и о, боже, бесценной мысли —  всему остальному, второстепенному – В.П.) А Довженко не все прочитал мне, иногда говорил, что вот такое-то место взял из такой-то статьи, а вот это из такой-то. Мне показалось(!), что вещь острая». (Как аджика к дагестанскому шашлыку – В.П.) Не хочется повторяться, но приходится напоминать, что читать наш «верный ленинец» не любил, и, как рассказывала хорошо образованная его дочь Рада, кто-то из домашних, чтобы заинтересовать, читал иногда ему вслух, а он, вполуха, слушал;

При чтении «Воспоминаний» начинаешь отчетливо понимать, что    благодаря избирательной «фантазии» Никиты Сергеевича образ Сталина постепенно приобретает все более омерзительные черты. Его память бережно хранит многие незабываемые встречи с ним. Чувствуется, что он, бедный, никак не может или не хочет избавиться от гнетущего прошлого. Насколько правдивы эти измышления, история уже дала ответ, но рожденная им ложь, по-прежнему, как гулящая девка со стажем, таскается по всем либеральным изданиям и не только, уже более шестидесяти лет, с 1956 года.  Читаю: «То были страшные обеды. Возвращались мы домой к утру, а мне ведь нужно на работу выходить…Просто невероятно, что Сталин, порой, выделывал. Он в людей бросал помидорами, например, во время войны, когда мы сидели в бомбоубежище…  Начинался обед и часто заканчивался швырянием фруктов и овощей, иногда в потолок и стены то руками, то ложками и вилками. Меня это возмущало…Командующие фронтами тоже почти все прошли сквозь такие испытания, видели это постыдное зрелище. Такое началось в 1943 году и продолжалось позже, когда Сталин обрел прежнюю форму и уверовал, что мы победим. А раньше он ходил как мокрая курица». Вот так, мой дорогой читатель, оказывается, вместо того, чтобы разрабатывать планы битв, выпуска военной продукции и заниматься мобилизацией народа на победу, Маршал Сталин, сменив облик мокрой курицы на снайпера, стал тренироваться на точность попадания, кидая помидоры и прочие овощи. Не брезговал и дефицитными фруктами. Южный, все-таки, человек! Как тут не поверить неистовому борцу с культом личности Никите Хрущеву. Правда, есть одна небольшая загвоздка, никто, в том числе и бывшие командующие фронтами, маршалы и генералы, якобы, участники этих постыдных «посиделок» в годы войны, когда кровь текла рекой, в своих воспоминаниях не подтверждают его больные фантазии;

«Не существовало органов, которые могли бы контролировать его деятельность. ЦК партии — политическое учреждение, которое ничем не связывало Сталина и никаких решений не могло выносить, если Сталин не благословлял их». Это верно, вынужден я согласиться, кто спорит, Генеральный секретарь коммунистической партии имел власть фараона, такова была природа диктатуры партийного аппарата, чем в дальнейшем беспощадно пользовался и сам Хрущев. Но в Древнем Египте был, хотя бы, Верховный жрец и его немногочисленные соратники. Они и «страховали» сына Бога;

«Он имел полное основание претендовать на особую роль, потому что действительно выделялся из своего круга и умением организовать дело, и умом. Он действительно стоял выше других. И, даже сейчас, несмотря на мою непримиримость относительно его методов действий и злоупотреблений, я признаю это. Этот человек не просто пришел к нам с мечом и завоевал наши души и тела, он проявил в жизни свое превосходство, умение руководить страной, умение подчинить себе людей, выдвигать их и прочие качества, необходимые руководителю крупного масштаба… Сталин действительно велик, я сейчас это подтверждаю… но он был еще и артист, и иезуит». (Если это признание достоинств вождя было искренним, то его нужно отнести на кратковременное озарение — В. П.);     

Никите Сергеевичу откровенно не повезло не только с вождем, но и с товарищами по партии, с кем он, не покладая рук, строил социализм.  Хочу обратить внимание, как Хрущев характеризует Строганова Василия Андреевича, первого секретаря Сталинского окружкома КП(б) Украины, в дальнейшем члена Политбюро ЦК КП(б) Украины, второго секретаря ЦК. «Неплохой человек, но довольно-таки ограниченный… Этот человек оказался мелким… любил он выпивать, и довольно-таки изрядно… хотя человек он не глупый». (Вы что-нибудь понимаете в этой характеристике? Мыслью здесь и не пахнет. — В.П.). «По тому времени я не плохо разбирался в вопросах производства – угольной промышленности, химической, металлургической и строительном деле». (Явно завышенная самооценка человека не имеющего образования. Он вполне серьезно считал себя специалистом широкого профиля». «…а я человек земли, конкретного дела, угля, металла, химии и в какой-то степени сельского хозяйства». (Это он о себе говорит после назначения зам. зав. орготделом ЦК КП(б) Украины в 1928 г – В. П.)

Каким же предстает перед нами Лев Мехлис, одна из самых одиозных фигур в сталинском руководстве, бывший в конце 30-х годов начальником Главного политуправления Красной Армии. «Как чрезвычайно экспансивный и несколько желчный человек, он, когда говорил о людях, то либо хвалил их, либо мешал с грязью». Он, разумеется, даже не подозревал, что эти черты присущи в полной мере и ему;

«Во время войны Маленков поднялся. Его значение возросло. В своей основе это совершенно бесплодный человек, типичный канцелярист – писака.  Он мог хорошо написать проект решения (Что не мог сделать Хрущев, не написавший ни одной строчки. – В.П.) или имел таких людей, которые быстро работали, и составляли хорошие резолюции. (Значит, умел организовать работу аппарата – В.П.) Но его бумажки отражали, что имелось на практике и не делал ни шагу дальше. Считаю, что такие не только бесплодны, но и опасны».

Рассуждая о причинах «мясорубки», по его мнению, организованной Сталиным, Хрущев сознательно все упрощает и задает сам себе риторический вопрос: «Зачем же была нужна Сталину расправа со старыми большевиками? Якобы, на 17-м съезде к Кирову подошел первый секретарь Северо-Кавказского краевого партийного комитета Б. П. Шеболтаев, большевик с дореволюционным стажем (с 1914 года) и сказал ему: «Мироныч, старики поговаривают о том, чтобы вернуться к завещанию Ленина и реализовать его, то есть передвинуть Сталина, как рекомендовал Ленин, на какой-нибудь другой пост, а на его место выдвинуть человека, который более терпимо относился бы к окружающим. Народ поговаривает, что хорошо бы выдвинуть тебя на пост Генерального секретаря ЦК партии. Киров пошел к Сталину и рассказал ему об этом разговоре с Шеболтаевым. Сталин, якобы, (обращаю внимание читателя, что Хрущев везде употребляет это неопределенное, якобы – В, П,) ответил Кирову: «Спасибо, я тебе этого не забуду». И, далее, следует вывод Хрущева: «Вот заявление, характерное для Сталина: «в этом спасибо нельзя понять, благодарит ли он Кирова за сообщение или же угрожает ему. (Типичное рассуждение на уровне обывательских злословий – В.П.) Обратите внимание на характеристику, данную Сергею Мироновичу. Она, сдержанная и явно пренебрежительная. «Киров, это большой массовик…он был прекрасным оратором, и как мог, боролся за идеи партии, за идеи Ленина, и был очень популярен в партии и в народе».

У меня, естественно, невольно возник вопрос: «В чем же тогда причина популярности этого политика, широко известного среди революционеров еще со времен гражданской войны, когда о хулителе Сталина никто понятия не имел? Смею утверждать, ораторов в те времена было немало, и, обладая этим талантом, очень многие из них пришли во власть в годы революции. Тот же борец с культом личности был далеко не безгласным, хотя и косноязычным – иногда его многочасовые речи, легендарный команданте Фидель отдыхает, напоминали селевой поток неразвитого сознания. Неужели причиной популярности «нашего Мироныча», как с любовью называли знающие его партийцы, был только талант культмассовика-затейника. Ослиные уши мелкотравчатого завистника с болезненным самомнением торчат во всех его рассуждениях о «соратниках» по партии. Причина гибели Кирова, как он утверждает, в том, что против Сталина проголосовали не то 260, не то 160 человек (опять предположение, гадание на кофейной гуще – В.П.) и все это со слов людей владевших, якобы, этой страшной тайной, но мужественно молчавших 30 лет. Правда, им оказался всего лишь единственный ее хранитель, некий Андреасян Николай Васильевич, друживший с Микояном А.И. со времен учебы в духовной семинарии. Везде, замечу, непотопляемый Анастас Иванович, хитрый бестия, мог быть нужным вовремя! Разумеется, это были, по мнению Хрущева, старые большевики, которые общались еще с Лениным и, замечу я, некоторые обязаны были ему приходом во власть или работали, хотя и опосредованно, под его руководством. Тот самый, хорошо известный эффект «бревна» на субботнике в Кремле.  О скандальном завещании они слышали, и его содержание хранилось в их памяти до «лучших времен». Подобного рода документы, как известное ружье в чеховских пьесах. Помните знаменитые слова Антона Павловича из письма к литератору Александру Лазареву-Грузинскому от 1 ноября 1889 года: «Если в первом действии на сцене висит ружье, то в последнем оно должно обязательно выстрелить». Плохо старые большевики изучали творческое наследие знаменитого русского классика, иначе бы знали законы развития классической драмы и сделали бы своевременно соответствующие выводы.

«Завещание Ленина», как его принято называть в исторической литературе, «выстрелило» и последствия неосторожного обращения с «ружьем» оказались трагическими. Кто виновен спросите, конечно, человеческие амбиции — не могли «ветераны» смириться с тем, что Сталин после смерти Владимира Ильича неожиданно для многих набрал к 17-му съезду партии такую силу и, (внимание!) перестал считаться с ними. В этом все и дело. А кто они, эти ленинские кадры? Как правило, безграмотные, но не будем их в этом винить, птенцы революции, с волевым характером и ожесточившимися за годы классовой борьбы сердцами, привыкшие через колено ломать человеческие судьбы под заклинания о скорой мировой революции, приходу которой мешают разные отжившие свой век контрреволюционные элементы. Ах, какие им виделись цветные сны о грядущем героическом будущем, где они, уверенные в своей исторической правоте, с главным аргументом в руках – наградным маузером и шашкой на боку, выступают перед миллионными массами угнетенных пролетариев разных стран, неграми и прочимы индусами, и те, воодушевленные их речью, все как один, уходят в свой «последний и решительный бой». Мне не хочется, да и в чем винить многих из них, детей своего времени, и окажись мы на их месте, еще неизвестно, как бы повели себя. Они, в отличие от нас, «жертв развитого социализма, сохранили историческую Россию, мы же, говоря словами столь нелюбимого «хазарами» Генералиссимуса, проср… ее и уже более четверти века ломаем голову, как бы половчее оправдать свершенное предательство Родины-матери. Смею заверить – безнадежное дело, внуки непременно предъявят нам счет, и будут правы. Мы сделали все, чтобы оставить наших потомков в дураках!

Как известно, у каждого из нас своя правда, эта аксиома в полной мере относилась и ко многим «активистам первого революционного часа», которые были глубоко в душе солидарны с обиженным Сталиным Троцким, не мыслившим будущего СССР без всемирной революции во главе с ним, новоявленным мессией, призванным провозгласить наступление новой эры. Интересы английского и американского финансово-промышленного капитала, будущего Фининтерна, стоявшие за его деятельностью, мы оставляем за «скобками». Это святое, я бы даже сказал интимное, о чем так поэтично и прямо, как Маяковский, сказал в 60-е году известный «слуга двух господ» Евгений Евтушенко. Правда, он имел в виду коммунизм. Помните: «Коммунизм – это высший интим, а о высшем интиме, не треплют». Красиво, но лукаво!

Хрущев в своих мемуарах лжет, не моргнув, во всем.  Читаем: «Когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 млн. человек». И ни слова о том, кто сидел. А, реально? 2, 6 млн., в том числе два миллиона бандеровцев, власовцев, полицаев и, разумеется, уголовников. Остальные отбывали срок, как политические. Обходит стороной наш «гуманист» свой личном вклад в репрессии – не знал, не ведал, но очень мучился, наблюдая со стороны за «мясорубкой», устроенной Сталиным. Культовая фигура всех шестидесятников – «внебрачных» детей 20-го съезда КПСС, как выяснилось в годы перестройки, интуитивный демократ и скрытый троцкист, что в глазах либералов и антисоветчиков-русофобов имеет особую ценность, и волею судеб нечаянный творец первой «оттепели», по собственному признанию, сделанному сыну, сам имел руки по локоть в крови. Не мог же он, «верный ленинец», предавший анафеме за репрессии Сталина, честно, как коммунист, признаться на съезде партии, что в период довоенного княжения на Москве и области устроил здесь второе издание Варфоломеевской ночи, воспоминания о которой сразу побледнели от количества злодейски пролитой крови им крови. В 1936-1937г.г. с его активным участием было репрессировано 55 741 человек. Из 38 секретарей МК и МГК избежало арестов лишь трое. В лагерях оказались 136 из 146 секретарей райкомов и горкомов, большинство руководителей, ведущих специалистов предприятий, выдающихся деятелей науки и культуры. Залив кровью Москву, поднабравшись «опыта», Хрущев в 1938 году продолжил «охоту на ведьм» на посту первого секретаря ЦК Компартии Украины, посчитав, что его предшественники, уже отправленные на эшафот, проявили преступный либерализм. По его инициативе в первый год правления было арестовано 106 тысяч «врагов», в 1939 году – 12 тысяч, в 1940 году – 50 тысяч.

А сколько кровавых тайн и свидетельств его подлости скрывали архивы, им уничтоженные в 1953 году. Война сталинской эпохе, которую он объявил, стремясь укрепить свою власть в партии, требовала героической биографии и «чистых рук».

Свинское отношение, по-другому не скажешь, Хрущев демонстрирует к члену Политбюро ЦК ВКПБ(б) А. А. Жданову. Он с удовольствуем цитирует своего бывшего «наставника» Лазаря Кагановича, который, как-то, презрительно отозвался о нем: «Гармонист». Дело в том, что Андрей Андреевич в отличие от него, хорошо играл на пианино и гармони, и Лазарь Моисеевич как-то не по-мужски ревновал его к Сталину, который после смерти Кирова стал приближать к его себе, ценя в нем образованность и культуру, чего не было у многих соратников. Борьба за близость к телу вождя была затяжной и жестокой, и все члены руководства партии, следуя византийским традициям русской монархии, не жалели душевных сил, завоевывая право быть рядом. Многие из них не догадывались, что они уподоблялись бабочкам, летящим за смертью на яркий свет электрической лампочки в ночи. И что поразительно, печальный опыт других никого не остановил. Обращаю внимание на особенность характеристики, которую давал Хрущев давно уже покойному Жданову: «Признаться, когда я пригляделся к Жданову в рабочей обстановке, стал соглашаться с Кагановичем. Действительно, когда мы бывали у Сталина, (В это время, во второй половине 30-х годов, как он утверждает, Сталин стал безбожно пить и спаивать других – В.П.), а Жданов тоже страдал такой слабостью, то, бывало, он бренчит на рояле и поет, а Сталин подпевает. Эти песни могли лишь ключники в кабаках петь, а больше никто». Откуда, интересно, такое глубокое знание жизни «дна» у высокопоставленного партийного работника той эпохи, работавших, если верить ему, от зари до зари. Вот что значит быть плоть от плоти народной! Что поражает, так это жесткая последовательность в очернительстве товарища по партии, ни одного доброго слова о компетентности соратника по Политбюро. Как же страдал несчастный Никита Сергеевич от злой необходимости общаться с бездарными товарищами по партии и вечно пьяным, страдающим алкоголизмом, вождем.

Закономерно спросить, как же после ежедневных пьянок Сталин столько лет умудрялся руководить страной? Тот же Хрущев, большой любитель «заложить за воротник» по свидетельству очевидцев, не просидел в «кресле» и десяти лет. Продолжим цитировать еще недавнего «выдающегося деятеля КПСС»: «Жданов был умным человеком, но у него было некоторое ехидство с хитринкой… он записывал чьи-то неудачные обороты речи, потом приходил к Сталину и повторял их… Наверху сложилось такое впечатление (насколько оно было обоснованным, мне сейчас трудно судить), что он вроде бездельника, не рвется к делу… Такое впечатление сложилось и у Сталина, и у других, кто знал Сталина». Предлагаю читателю следить за его мыслью: «Лично мне, трудно высказываться по этому вопросу. Я особенно близко с ним не работал». (Близко   не работал, по его же признанию, но судит и весьма категорично – В. П.)  В этом он весь — «ужалил» и отполз в густую траву, с глаз долой. Сколько же в нем яда, неужели Сталин был так иногда близорук, что не видел змеиной его сущности.

Ни одного доброго слова не нашлось у него о тех, кого не коснулись репрессии, а всех попавших под гильотину, лицемерно жалеет. Хорошие, без исключения, были люди, «Ленин их ценил, а этот сатрап… Арест Тухачевского я очень переживал.  Я не был с ним знаком, но относился к нему с уважением». Все та же лукавая позиция безобидной и бесправной овцы: «Вообще же в то время я был слабо информированным о положении дел по стране в целом. Подробности до меня не доходили…(!) И это пишет бывший в те годы член высшего руководства партии, пользовавшийся доверием вождя. Все-таки, артист наш Никита Сергеевич, хитрый, но не далекий. На кого рассчитаны наивные признания о своей слабой информированности? Вероятно, на «митрофанушек», которых немало в любом человеческом обществе, и, разумеется, «детей Арбата», чья ненависть к Сталину была воспитана с молоком матери;

Одним из самых «смутных» мест в биографии Хрущева является его участие в гражданской войне. Оно, вероятно, ничем не запомнилось современникам, иначе в годы его триумфа придворные пииты написали бы столь красочно об этом периоде в интересах, естественно, подрастающего поколения молодежи, что его воспоминания потянули бы, как минимум, на Ленинскую премию в области литературы.  Сделал же это с подачи подхалимов, его протеже Л. И. Брежнев о своем участии в освобождении Малой земли и освоении целины.  Тем не менее, на страницах (249) «Воспоминаний» предпринята отчаянная попытка убедить читателя в том, что юность нашего героя была героической, как и время, в котором он жил.  В годы Гражданской войны 26- летний Никита Хрущев, не то рядовой боец, не то рядовой сотрудник политотдела непонятно какого уровня в составе 9-й стрелковой дивизии, героически отступал за Орел, под Мценск, а потом, собравшись с духом, не менее героически его воинская часть наступала, и в 1921 году заняла славный г. Анапу, где и сбросили белогвардейцев в Черное море, которое, как недавно мы узнали из украинских учебников, было предусмотрительно выкопано 140 тысяч лет тому назад всемогущими «украми».  А дальше, после небольшого отдыха, было победное наступление на Таманский полуостров, где они и отпраздновали 1-е мая. Как же не отметить день пролетарской солидарности всех трудящихся в боевой обстановке. Странное, неловкое чувство вызывали у меня строки, помещенные создателями мемуаров в главу «Люди и события летом-осенью 1941 года». Все «высосано из пальца».  Нет в архивных источниках свидетельств активного участия нашего героя в Гражданской войне, когда многих его сверстников «водила молодость в сабельный поход», а потом, во главе с юным Тухачевским, прославившемся не столь победами над Колчаком, сколько расправами над восставшим народом, эта же буйная молодость бросала беспощадно на «кронштадтский лед»;

Я зримо представляю сцену из исторической драмы «Сталин и Хрущев», где последний, без сомнения, умный и, не побоюсь этого слова, мудрый как Соломон, и проницательный, подобно провидице Ванге, а, главное, мужественный до безрассудства, не боясь ничего, даже потери столь нужной народу и всему прогрессивному человечеству, жизни, бросает в лицо самоуверенному деспоту раскаленные от праведного гнева слова — булыжники: «Наши войска твоей волею, именно твоей, Сталин, были поставлены в такие условия, когда они не имели даже достаточного количества винтовок. Я уже не говорю о противотанковой артиллерии… и противотанковых ружьях. Не было у нас и автоматического оружия. Кто в этом виноват. Сталин и только Сталин!»  Вот уж поистине проституированная позиция хамелеона, выгодная людям его крови. Мы все знали, а если нет, то чувствовали и понимали и …помалкивали в тряпочку. Страшно было – мы же люди. И сейчас мы люди, но уже другие, потому что время наше пришло и, лично нам, уже нечего бояться;

«Лакмусовая бумажка» партийного руководства культурой.    

Разговор будет длинным, но без него не обойтись, иначе восприятие эпохи получится не только бесцветным, но и одномерным. Мы же должны видеть для большей убедительности события тех лет объемно, как при просмотре современного кино со стереоскопическим эффектом 3D. Но не будем забывать и о опасности такого подхода в познании истории – эффект может быть неожиданным, далеким от ожидаемого.  Приближение к истине всегда таит угрозу получить сильные ожоги сознания, оно часто бывает не готово к восприятию обжигающей правды. Но другого выхода у нас нет, по крайней мере, для меня. Не стоило тогда браться за исследование эпохи, которая от нас не ушла — многие из нас, по-прежнему, ее проекция. Мы у времени навечно в плену.

Предоставим снова слово «дорогому Никите Сергеевичу» — пенсионеру союзного значения, которому преданные ученики и выдвиженцы бесцеремонно помогли «уйти» из большой политики и, поэтому, все его рассуждения о прожитом, которые он начал с 1965 года при помощи сына записывать на магнитофон, нужно воспринимать как монолог обиженного и очень рассерженного человека на несправедливую превратность судьбы:

«Нельзя палкой, окриком регулировать развитие литературы, искусства, культуры». Нельзя проложить какую-то борозду и загнать в эту борозду всех, чтобы они шли, не отклоняясь по проложенной прямой. Тогда не будет борьбы мнений, не будет критики» (Браво, товарищ Хрущев! —  В. П.);

«Без терпимости к творчеству художник жить не может». Если одно какое-то лицо или группа лиц начнет определять, что такое хорошо, а что дурно в вопросах искусства – уже плохо. Судить, осуждать – значит проявлять субъективное отношение. Хочу вернуться, как Сталин относился ко всем видам интеллигентного труда. (Что это за труд? – В.П.) Он понимал их общественное значение. Но главным оказывалось то, насколько он был снисходителен, терпим, уважителен в каждом конкретном случае. Сталин был весь начинен субъективизмом. Ведь Сталин был деспот, и его воля определяла всю государственную политику. А все деспоты хорошо относились к литературе лишь при условии, если те хорошо писали о них и их эпохе». (с.881) (Какой стиль, какая образность речи и какой неожиданный поворот коварной судьбы, когда соратники инкриминировали ему субъективизм и волюнтаризм — этого оскорбления он им не простил.  Сталин – другое дело, он сосредоточение зла – В. П.);

«Скажу несколько слов о Пастернаке. … Он, среди прочего, написал роман «Живаго». Докладывал мне о нем Суслов. Без Суслова в таких вопросах не могло обойтись. Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. В деталях его аргументов не помню… одним словом недостойная вещь, печатать не стоит. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочел. Такое решение и приняли. Ему тоже, наверное, дали справку с изложением содержания произведения на трех страничках. Роман запретили. Я и сейчас не могу быть судьей этого произведения. Я его так и не прочитал. (Какое честное признание о методах работы Политбюро с деятелями культуры. При этом, Сталин — «деспот и весь начинен субъективизмом». Невыносимый был человек, все стоящее или спорное в советской литературе умудрялся читать, вместо того, чтобы на заседании Политбюро «рассмотреть вопрос», прочитав бегло подготовленную на одной страничке справочку – В.П.); И опять в его признании звучит полуправда, выгодная Хрущеву. Вроде бы, он и не причем, виноват во всем Суслов, не так доложил, «околоточный».

В который раз убеждаюсь, как избирательна память отставных политиков. Предоставлю слово его оппоненту, Владимиру Семичастному, бывшему в ту пору первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Вот что он пишет в своей книге «Спецслужбы в тайной войне»: «Предстояло празднование 40-летия комсомола. Готовились к проведению пленума ЦК ВЛКСМ, на котором должны были присутствовать Хрущев и другие члены Политбюро. (Уточняю, в те годы был Президиум ЦК – В. П.) Неожиданно за день заседания зазвонил телефон, я услышал голос Никиты Сергеевича: — Приезжайте в Кремль и Аджубея (Главный редактор «Комсомольской правды» и зять Хрущева – В. П.) захватите… В кабинете у Хрущева уже сидел Суслов. Никита Сергеевич, обращаясь ко мне, спрашивает: — А не мог бы ты в докладе «выдать» Пастернаку, как надо? – Что вы имеете в виду? – ответил я вопросом на вопрос. – Да вот с присуждением ему Нобелевской премии. – Это в доклад не очень вписывается, так как он посвящен 40-й годовщине комсомола.  – Найдите для этого место в докладе. Вот мы надиктуем сейчас с Михаилом Андреевичем странички две-три, потом с Алешей посмотрите, с Сусловым согласуете, и действуй. Хрущев вызвал стенографистку и начал диктовать. Тут были любимые им словечки: и «паршивая овца», и «свинья, которая не гадит там, где ест и спит» и пр. Типично хрущевский, нарочито грубый, бесцеремонный окрик… Когда он продиктовал слова о том, что, мол, «те, кто воздухом Запада хотят подышать, пусть убираются, правительство возражать не будет», я взмолился: — Никита Сергеевич, я же не правительство! – Не беспокойся! Мы будем сидеть в президиуме и в этом месте тебе поаплодируем. Люди поймут… Когда на следующий день я с задором произнес свою речь, место в докладе о Пастернаке было встречено бурными аплодисментами. Как видите, не столь безобиден был в те годы Первый секретарь ЦК КПСС. А молодежь и не только она, «бурно аплодировали», еще не понимая, в какое дно их тянут партийные лидеры, о которых автор в своих мемуарах, дистанцируясь от всех, будет говорить с таким презрением.

«Говорят, что у нас нет цензуры. Это чепуха! Болтовня для детей. У нас не только самая настоящая, но я бы сказал, даже крайне жестокая цензура. Мне вспоминается судьба книги Казакевича «Синяя тетрадь». Раздали книгу всем членам Президиума и вопрос о ней был включен в повестку заседания. «Кто имеет какие-нибудь соображения? – спросил я. «Ну, товарищ Хрущев – Суслов вытянул шею, смотрит недоуменно – как можно печатать эту книгу? У автора Зиновьев называет Ленина «товарищ Ленин», а Ленин называет Зиновьева «товарищ Зиновьев». Ведь Зиновьев – враг народа. Меня поразили эти слова. И я заметил: «Но послушайте, они же были друзьями   и жили в одном шалаше. Были связаны многолетней общей борьбой против самодержавия. (Странная, все-таки, это была борьба, сидя в парижских и венских кафе – В.П.) Другие члены Президиума поддержали меня… А тут полицейские меры — держать и не пущать!» (Все рассказанное было бы смешным, если бы не было таким грустным. Прозрение у бывшего лидера партии наступило только после отлучения от власти, особенно, когда бывшие соратники начали его «прорабатывать» за работу над мемуарами и всполошились, узнав, что они оказались в руках американцев – В. П.)

Не могу не согласиться с оценкой Хрущевым Суслова. Именно он был «главным околоточным» политического режима в СССР со второй половины пятидесятых годов, стоял бессменным часовым на страже чистоты марксистско-ленинского учения. Каким прибором он и многочисленные комиссары по идеологии определяли степень его чистоты, мне было неведомо ни в те годы, ни сейчас. Все это находится за пределами моего понимания философских и физических законов познания мира и человеческого общества, а также, теорий, объясняющих их природу. Более тридцати лет этот сутулый, меланхоличный человек в нелепой шляпе и всепогодных калошах во все времена года, закованный в броню собственных догматических представлений о марксизме, поразительно цепко держал в своих, казавшихся безжизненными, лягушачьих лапках всю духовную жизнь страны.  Не просто держал, а безжалостно вытравливал все ростки свободной мысли, пробивавшейся вопреки всему сквозь асфальт невежества партийных теоретиков и пропагандистов, видя в несанкционированном творческом мышлении «безродных» одиночек опасное посягательство на коллективную мудрость партии, а точнее ее ЦК в лице их, верховных жрецов, владеющих монополией на истинное знание всего сущего.

Первое впечатление об «откровениях» Н. С. Хрущева.

Сами воспоминания бессистемны, сумбурны, прерывисты и примитивны, как по содержанию, так и по литературному стилю и мышлению. Множество логически и сюжетно не мотивированных повторов, возвращают читателя к событиям и лицам, о которых уже шла речь ранее. Они не несут новой информации, не дополняют ее новыми гранями – по форме, они напоминают «вспышку памяти», которая то исчезает, то непроизвольно проявляется вновь. Кстати, в этом и проявляется недоразвитость мышления. Убежден, что литераторы и историки, привлеченные к «созданию» мемуаров, специально старались сохранить стиль разговорной речи Хрущева, часто алогичной, иногда по-народному образной в силу его безграмотности, иногда совершенно ему не свойственной — «философичной».  Две третьих текста мемуаров, что для меня очевидно, подделка на заданную тему. Над их содержанием и стилистикой, естественно, с перерывами, работали в течение полувека при подготовке очередных изданий разные специалисты, особенно над вторым томом, посвященной его международной деятельности. Для наблюдательного читателя новые массивы рассуждений заметны, не смотря на их старательную стилизацию. Отдадим должное сыну Хрущева, Сергею Никитовичу, он главный редактор всех изданий и хранитель семейной «лавки древностей», всех тайн создания этого «шедевра» человеческой мысли, которых лучше не знать почитателям творца «оттепели». Особый интерес представляет детективная история, как магнитофонные записи откровений отставного «ленинца» оказались своевременно в США и были незамедлительно изданы, а затем переведены на многие иностранные языки и изданы, как с гордостью пишет Хрущев-младший, в 15-ти странах.  Увы, он не спешит полностью раскрыть канал связи, намекая на посольство США в СССР, вероятно, он до сих пор является секретом ЦРУ и Госдепа.  Приходится только поражаться беззубости и вялости руководителей ЦК КПСС и КГБ, допустивших утечку «информации», столь порадовавшей антисоветчиков всех мастей. Я совершенно не исключаю, что в этих организациях на определенном уровне эта идеологическая диверсия была санкционирована.  «Измена», окопавшаяся в рядах высшей партийной номенклатуры, работала на будущее. Мне это все напоминает историю с фальшивкой А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Авторы «бессмертных» произведений, славно поработавших несколько десятилетий на подрыв СССР, не имели возможности, по вполне понятным причинам, работать в архивах. Их интеллектуальные способности, особенно Никиты Сергеевича, и объективная ограниченность человеческой памяти не могли хранить такой огромный массив событий, фактов, статистики, фамилий людей, чьи судьбы пересекались с судьбой того же Хрущева.

«Каким он парнем был…»

Никита Хрущев был натурой не сложной, но самобытной. В нем причудливо сочеталась способность на поступок, азарт, огромная энергия, трудолюбие и эти черты характера были привлекательны. Ум его был не глубокий, но необычайно изворотливый. Он был из породы провинциальных лицедеев, которым не довелось в юности получить хорошее театральное образование, но природный талант и способность своевременно сплести интригу, позволили им стать ведущими актерами в труппе. Первые мои впечатления о нем почерпнуты из кинохроники тех лет. Люди поколения пятидесятых лет помнят – фильмы в кинотеатрах начинались или новостями, или очередным выпуском сатирического альманаха «Фитиль», который всем нравился своей критикой беспорядков, царивших в стране. На экране в хронике событий постоянно мелькала фигура живого, как ртуть, руководителя партии и правительства, который постоянно куда-то улетал, прилетал, встречал и провожал высоких гостей, раскрывая им дружеские объятия и покрывая их лица троекратным русским поцелуем, проводил официальные переговоры в Кремле, посещал заводы, стройки, колхозы, бродил по полям, засеянными пшеницей или кукурузой, и что-то назидательно бесконечно говорил руководителям предприятий, рабочим и колхозникам. А те, как и положено, внимательно и почтительно слушали, и согласно кивали головой, вероятно, одобряя услышанное.

Он и сейчас, как живой, стоит перед глазами.  Лысая голова с оттопыренными ушами и с водруженной на нее шляпой, в которой он походил на доброго пасечника, круглый нос картошкой, общительный, в любимой украинской косоворотке и всегда мешковатом костюме. Этот запомнившийся многим образ Хрущева дополнялся информацией из воспоминаний его современников умением танцевать гопак, который он отплясывал, развлекая Сталина. Правда, не он один в своем кругу лихо шел «вприсядку», любили «тряхнуть стариной» и С. М. Буденный, и К.Е. Ворошилов. Лицо его было, увы, откровенно глупое, как многое из того, что он делал в политике на посту 1-го секретаря ЦК КПСС и Председателя СМ СССР. Мы же с вами должны ответить на вопрос, а что же скрывалось за его внешне нелепым видом? Скажу сразу, не нужно нарочито умалять личность этого, по-своему незаурядного человека, несмотря на то, что его невежество очевидно, но историческая правда дороже.

Никита Сергеевич обладал сильным, целеустремленным, хотя и авантюрным характером. А теперь, умножьте перечисленные мной черты на способность, когда нужно, «валять дурака», угодливость, непозволительное для воспитанного человека хамство по отношению к товарищам, неуемную жажду власти и жестокость, проявленную на протяжении всей жизни в борьбе за свое место под солнцем. И, еще, он был безмерно тщеславен и падок на лесть, что всегда является обратной стороной лицемерия и склонности к предательству. Я, используя свои краски, попробовал создать его портрет, таким, как его вижу. Все это, конечно, далеко неполный образ политика и человека, руководившего десять лет КПСС и Советом Министров Советского государства. Нам, уважаемый читатель, еще предстоит значительно дополнить образ бесконечно «дорогого Никиты Сергеевича».

«Вышли мы все из народа…»

Хрущев, так же, как и Сталин, не случайная и уж точно не проходная фигура в политическом руководстве ВКП(б)-КПСС. О нем можно с полным основанием сказать, что в некотором смысле он олицетворял собой значительную часть партийного актива, для которого психофизические и интеллектуальные особенности его личности были понятны и близки. Этакая ментальная и биологическая совместимость людей из толпы, действующая по принципу свой-чужой. Он, безликий, с нелепой круглой фигурой, говорливостью, суетливостью и безаппеляционностью суждений всезнайки, нарочитой грубостью в отношениях с ближайшим окружением в Президиуме ЦК, и в тоже время открытый и доброжелательный в общении с «простым» народом, в восприятии многих был одним из них, и не вызывал на первых порах даже у «соратников» чувство опасности.  Его необразованность, а часто и элементарное невежество в кругу таких же партийных функционеров того времени, не обремененных знаниями, не вызывали отторжения, даже, наоборот, порождали, зачастую, доверие к нему и симпатии. Он был свой, «до боли» узнаваемый, не то что «великий вождь и учитель», который в сознании большинства народа был полубожеством, мифом, любимым былинным героем. О нем слагали поэмы и пели заздравные песни, в его честь звучали оратории, и без имени Сталина невозможно было представить саму жизнь. Он казался вечным, как этот неповторимо прекрасный и опасный мир. Но коль мы договорились, что наша цель — познание истины, будем стремиться быть объективными в оценке прошлого.

Поэтому, не следует оглуплять Хрущева, в ином случае мы бы скатились на его же позиции   в попытках развенчать в общественном сознании, ставшего легендой образ Генералиссимуса, одного из самых выдающихся государственных деятелей в многовековой истории России. Никита Сергеевич, согласимся, не только дитя своего жестокого века, но, если использовать терминологию времен перестройки, прораб своей эпохи. Доказательством служит вся его многогранная и многолетняя деятельность на партийной и государственной работе. Приведу для убедительности только один из примеров его руководства культурой.

Лучший друг писателей, поэтов и художников.

Огромный опыт политика подсказывал ему, что с творческой интеллигенцией ухо нужно держать востро, а лучше всего – дружить с ними и проявлять «отеческую» заботу и внимание. Они так, по-детски, любят материальные блага и награды, неразрывно связанные друг с другом и, поэтому, в их понимании крайне важно, чтобы государство не скупилось и постоянно отмечало заслуги, тем самым, подвигая на создание новых шедевров. Руководители партии еще со времен Сталина прекрасно знали, что жизнелюбивым творцам, их многочисленным «музам» и, зачатым в минуты вдохновения, необычайно талантливым детям — много никогда не бывает.  И у Хрущева эта игра получалась неплохо, пожалуй, в определенные периоды даже лучше, чем у Сталина, которого, что греха таить, мастера искусств побаивались и не только из-за интеллекта. Для вождя, все они, такие «противоречивые», неодинаково наделенные природой способностями, но всегда полные амбиций и безмерного тщеславия, были важным, но только элементом исторически неведомого, сложного процесса строительства социалистического общества, воспитания нового человека. Инженеры душ человеческих – эти слова были им сказаны не только о писателях. Так он определил их роль и место в огромной созидательной работе государства и партии, а им всем, без исключения, хотелось быть признанными уже сегодня и навечно властителями душ человеческих, но при щедром и гарантированном материальном обеспечении. Ничего с той поры не изменилось в сознании творцов, в том числе и неистребимое   желание оставаться на содержании у власти, сохраняя при этом в неприкосновенности и тайне муки их творчества. Истинная свобода и, никак иначе, заключается в праве не отвечать за конечный результат своей деятельности, априори непонятной простым смертным. Они же, прочь сомнения, принадлежат вечности. Именно в такой «независимости», они видят до сих пор истинную творческую свободу. «С кем вы мастера культуры?» – это не про них.

Все знали о добрых отношениях Никиты Сергеевича с К. Фединым, А.  Фадеевым, А.  Твардовским и многими другими писателями. В их числе был и любимый мной, гениальный Михаил Шолохов, хотя, есть серьезное подозрение, что многомудрый казак, понимая масштаб личности нового «вождя», просто хитрил, подыгрывая ему. Но, сам факт наличия столь маститых писателей в близком круге уже говорит о многом. Он охотно поддерживал талантливых композиторов, артистов, художников и не стеснялся откровенно высказывать свое мнение о произведениях литературы и искусства, будучи безнадежно далеким от этой сферы человеческой деятельности.

20-й съезд КПСС ознаменовал наступление нового времени, и его пророком бессмертные подхалимы тотчас объявили ставшего им уже «дорогим» Никиту Сергеевича Хрущева. Свершилось то, к чему он стремился последние три года. Процесс вытеснения Сталина из истории страны и народной памяти набирал скорость. Это придавало ему   новые силы, но он прекрасно понимал, победу нужно постоянно закреплять и помочь в этом ему могут деятели искусства. Только они способны быстро вылепить для «народа» образ вождя новой эпохи, демократичного и открытого для всех, совершенно иного, чем покойный диктатор, извративший «заветы» Ленина.

«Люблю грозу в начале мая!»

19 мая 1957 года большая группа творческих работников, более трехсот, с женами была приглашена на подмосковную правительственную дачу, больше известную как Дальнюю дачу Сталина на двухсотом километре от Москвы. Настроение у всех было благостное, все происходящее радовало взор и душу — власть впервые в истории страны Советов неформально общалась с творцами в непринужденной, товарищеской обстановке. Идиллия. Народ гулял на природе, пел песни, приплясывал, с нетерпением поглядывая на столы, ломившиеся от закусок и радующих глаз горячительных напитков. Все с нетерпением ожидали начало действия, ради которого и было все задумано – общение «самого» с интеллигенцией, которой, чего уж скрывать, всегда льстило внимание власть предержащих.

«Сам» вышел к публике заметно «подшофе», что, конечно же, после аскетичного Иосифа Виссарионовича было более, чем демократично, но предполагало неизбежные последствия – разговор будет долгим, без бумаги, а значит, у главного лица возникнут серьезные проблемы с логикой.  Общение он начал, как всегда после 20 съезда КПСС, разговором о Сталине, о вреде культа личности, о личном мужестве тех, кто объявил войну его последствиям, чтобы даже не очень смышленые творцы поняли, о ком идет речь. На эту тему Никита Сергеевич мог говорить часами в любое время суток и в любом состоянии, и с каждым выступлением недавнее прошлое становилось все мрачнее, а будущее, естественно, более светлым, я бы даже сказал, радужным. При этом о достоверности приводимых фактов говорить не приходилось, да и цели такой у оратора не было. Оценка Генералиссимуса и его эпохальных деяний зависела от настроения оратора, политической конъюнктуры дня и…выпитого. Да, мой читатель, бессовестно возводя напраслину на Сталина, который якобы любил изрядно погулять, герой нового времени не лишал себя удовольствия пропустить одну-другую, а часто третью и четвертую рюмочку, и тогда его «несло». Употреблял, естественно, исключительно здоровья ради, и, немножко, для «куражу» — как-то сразу становилось легче рассуждать на сложные темы. На встрече, которой с нетерпением все ждали, пошло сразу что-то не так.

Досталось тогда, совершенно неожиданно для пришедших, многим по первое число.  Совершенно не к месту вспомнил недобрым словом своего политического оппонента Вячеслава Молотова, которого ненавидел всеми «фибрами своей партийной души», впервые публично признался, что у него с ним разногласия по многим вопросам, чем крайне удивил невольных слушателей. Прошелся наотмашь по Михаилу Казакевичу и Константину Паустовскому, приведя их в изумление. За что такая «честь»? Кураж несгибаемого борца с культом личности вышел расслабившимися творцам боком, потому что его в тот вечер, вероятно, по пьяному делу, очень встревожило состояние идейности в литературе. Господи, кого только не волновала эта тема в годы советской власти, сколько было заклинаний, призывов и проклятий в адрес неправильно понимающих линию партии в «этом вопросе». Специально ввожу в текст некоторые характерные для идеологов того времени обороты речи и словосочетания. Те самые штампы, которыми пестрели многочисленные речи партийных и советских руководителей.

Воздав хвалу «лакировщикам», которые по его просвещенному мнению были не такие уж и плохие ребята, он резко повысил голос и сурово пригрозил: «Мы не станем цацкаться с теми, кто нам исподтишка пакостит». Зал замер в тревожном недоумении. Кого он имеет в виду? Уж не меня ли, чур-чур!   И, вдруг, неожиданно для всех, Никита Сергеевич разразился гневной филиппикой в адрес ничего не ведавшей Маргариты Алигер, редактора особенно не примечательного в те годы журнала «Литературная Москва». Пожалуй, единственное, что могло вызвать его неудовольствие, так это ее «дурная» манера задавать во время встречи неприятные вопросы большим начальникам. Что, конечно же, явно свидетельствовало о политической незрелости начинающей писательницы. У меня создалось впечатление, что, когда глаза его «наливались кровью», ему было абсолютно не важно, а точнее, безразлично, кто перед ним, мужчина или женщина. Он начал истошно кричать на нее, все больше и больше распаляя себя: «Вы – идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!» Потрясенная писательница, не ожидавшая такого высочайшего внимания к своей, тогда еще достаточно скромной в литературном мире личности, вначале опешила и, даже, потеряла дар речи, но потом, что делает ей честь, взбунтовалась: «Никита Сергеевич, что вы говорите? Я же коммунистка, член партии!» «Лжете! – резко осадил ее Хрущев. – Не верю таким коммунистам! Вот беспартийному Соболеву верю».  «Верно, Никита Сергеевич! – угодливо поддакивал Соболев.  – Верно! Нельзя им верить! Примечательно, что никто не обратил внимания на двусмысленность, заключавшуюся в словах писателя, удостоившегося похвалы. Кому же, выходит, нельзя верить? Коммунистам? Распалившись, хмель брал свое, он обещал «стереть в порошок» всех противников партии под восторженные крики верноподданных литераторов, которые, как вспоминал писатель Виктор Тендряков, тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев.

Очевидцы этой первой в серии «исторических» встреч руководителя партии с интеллигенцией, вспоминали —  на выручку пришла сама матушка природа. Небо затянулось лиловыми тучами и началась незапланированная организаторами гроза, которая спутала все карты разгневанному лидеру партии. Он продолжал еще что-то кричать, взмахивал кулаками, грозя всевозможными карами проклятым идейным перерожденцам, но гром и дождь заглушали его слова, и разыгравшаяся драма стала напоминать фарс. Громовержец с яростным выражением лица на фоне грозового неба с раскатами грома, вспышками молний и ливнем! Разверзлись хляби небесные!  Согласитесь, произошедшее было наполнено поразительной символикой, почему-то не вдохновившей литераторов на создание драматических произведений на тему «поэт и власть». Нужно полагать, что испугались. Могли запросто обвинить в политической незрелости.

Задушевного общения не получилось и, участники встречи, не желая схватить насморк, подхватив под руки нарядных жен, стали по-английски покидать высокое собрание, не обращая уже внимания на продолжавшего что-то выкрикивать оратора. К слову, пример показала сообразительная Маргарита Алигер, она демонстративно удалилась первой, и правильно сделала. От греха подальше. Пересудов в дальнейшем, конечно, было много, Москва буквально гудела от эмоций — на кухнях, дачах и студиях «обсасывались» все нюансы увиденного и услышанного.  Интеллигенция была в замешательстве – многие из них   впервые увидели так близко истинное лицо нового вождя, который произвел на них, чего уж тут скрывать, неприятное впечатлений.  Но, как это часто бывает в жизни, «гроза» прошла так же неожиданно, как и началась, и однажды, поутру, сквозь разорванные тучи проклюнулись радостные лучи солнца, и легкий, охлажденный дождем ветерок быстро осушил слезы разочарований на глазах страдающей московской богемы. Все встало на свои места, и творцы, не желая расставаться с иллюзиями, будут еще целых шесть лет славить человека, подарившего, в их понимании, «оттепель», исключительно — «наш дорогой Никита Сергеевич!» Таковы были принятые ими правила игры с властью.

Пройдет трудный для страны год, и когда на пленуме ЦК «верные ленинцы» будут расправляться с так называемой антипартийной группой, Молотов в своем выступлении вспомнит этот «пикник на обочине» и недопустимое для руководителя партии поведение Хрущева, его неприкрытые угрозы в адрес деятелей культуры. Тот резко ответил: — Я считаю, что среди писателей есть некоторая часть таких, которых нужно обуздать(!). Нужно укрепить ту часть, которая стоит на крепких партийных позициях. (Что за речь – В.П.) – Когда советским писателям говорят, что «сотрем в порошок», — это не воспитание, — ответил «сталинец» и ортодокс. И тут же получил жесткую реплику верноподданного П. Поспелова. – Это был замечательный метод – метод прямоты, доверия, острой товарищеской критики, — уверял он всех. Одержав очередную победу, Хрущев получил право не только на безнаказанную грубость, но и хамское отношение даже к членам Президиума ЦК, и это стала нормой, с которой многие благоразумно согласились.  Поэтому, я не испытываю к ним никакого сочувствия. Иного отношения они не заслужили.

А в эти, полные горечи для интеллигенции дни, жизнь в стране продолжалась и «простые» труженики, ничего не ведая о ее тяжких душевных переживаниях, продолжали ломать головы от многочисленных житейских проблем, которых от призывов догнать и перегнать Америку меньше не становилось. Далеко не праздные для советского человека, не обремененного космической проблемой самовыражения в творчестве, вопросы — где жить, как поднимать детей, где накосить сено для своей кормилицы, которую так и норовят забрать на верную гибель в колхозное стадо и оставить ребятишек без спасительного молочка, и сметаны с маслом. О разносолах строители коммунизма уже и мечтать перестали, за хлебом и мясом драки в очередях. В магазинах пустота и грусть, как в первые послевоенные годы. Не воодушевляют уже ни Моральный кодекс строителя коммунизма, ни многочасовые, бодрые как пионерская речевка на праздничном концерте, выступления Первого секретаря ЦК КПСС.  Господи, как же он был в те годы смешен и неприятен. Перед глазами до сих пор стоит его лицо, сочившееся от самодовольства, нелепая фигура в мешковатых костюмах, увешанных услужливыми «единомышленниками» из Президиума ЦК звездами Героя Труда. Думаю, не иначе, как за выдающийся оптимизм. Больше не за что. Рабочему же люду и трудовой, провинциальной интеллигенции было, как вы догадываетесь, не до смеха.

Время летит незаметно, промелькнули, как вспышки зарниц, пять непростых лет со дня неудавшейся встречи с грозой и ливнем.  Страна и народ уже натерпелись вдоволь от бесконечных инициатив, реформ и сумасбродства вдохновителя организатора всех «всех неудавшихся побед». Никита Сергеевич, подмявший под себя ЦК и Совмин, все больше терял чувство реальности. Он уже не сомневался в своем величии, исторической правоте, и безаппеляционность его суждений давно вышла за рамки здравого смысла. Поразительно, как быстро все произошло, перестал срабатывать даже инстинкт самосохранения, что для политика такого масштаба подобно самоубийству. Оставаясь чуждым искусству, он не оставлял в покое интеллигенцию, считая нужным регулярно поправлять деятелей культуры, которые в его понимании были недостаточно идейны в своих произведениях, которых, правда, он не читал и не видел, но зато получал о них информацию в виде короткой справки и в пересказе домашних.

Понятно, что после такого познания, в его оценках не было даже близко глубины суждений Сталина, который по-настоящему любил и понимал музыку, искусство кино, классическую и современную литературу. Но репутация покойного вождя среди интеллектуалов его уже не интересовала, с ним покончено раз и навсегда: развенчан, «вымаран» из энциклопедии, учебников по истории Советского Союза и, что для него было важно, вынесен из Мавзолея, чтобы не компрометировал святое имя Владимира Ильича. Он и только он политическая реальность сегодняшнего дня, с которой вынуждена считаться и партия, и весь мир. Не за горами и долгожданный юбилей – 70 лет, а значит новые высокие награды и здравицы, которые так тешили его душу. Но если задуматься, что это за возраст для государственного деятеля — период зрелости и еще многое можно успеть сделать для страны и народа.  Для такого великого политика, прочь сомнения, это рассвет.

Что же касается оценок произведений изобразительного искусства, которые он мог случайно увидеть, то мнение его, если учитывать уровень образования, было достаточно трезвым, и когда он возмущался, то делал это искренне. Не честно говорить иное. Достаточно вспомнить театрализованное посещение руководителями партии и правительства выставки картин в Манеже первого декабря 1962-го года, где студия «Новая реальность(!)» под руководством Элиема Белютина организовала свою экспозицию. Тогда впервые любители современной для тех живописи узнали имена Тамары Тер-Гевондян, Анатолия Сафохина, Люциана Грибкова, Владислава Зубарева, Веру Преображенскую, Бориса Жутковского и других, столь же неизвестных «простому» народу. Посетители выставки, за исключением завсегдатаев их «тусовки», возле картин долго не задерживались и уходили, в лучшем случае, недоуменно пожимая плечами. Имена творцов в этот же день   благополучно стирались из памяти, тем самым сохранялось   их психическое здоровье, столь важное для детей и внуков. Будем откровенны, многие названные художники, если и живы в памяти «узкого круга ограниченных людей», только лишь потому, что их произведения не понравились тогда Н. С. Хрущеву.

«Та заводская проходная, что в люди вывела меня…»

К этому, далеко не рядовому событию, характеризующему эпоху «славного десятилетия», мы еще вернемся, а пока поразмышляем на «заданную тему», в надежде, что мои «непричесанные» мысли будут интересны и читателю.  В начале 60-х годов уже нельзя было не замечать, что в среде творческой интеллигенции, под влиянием решений 20-го съезда КПСС, стали развиваться антисоветские настроения, ставя под сомнение достижения СССР. Брожения, как всегда это было в России в последние сто лет, начались с появлением «закваски» — группы еврейских деятелей культуры, которые сначала осторожно, а затем, открыто и осмысленно стали позиционировать себя инакомыслящими. Их заявления находили сочувствие и понимание уже в более широких слоях «творцов», сосредоточенных в Москве, Ленинграде, Киеве и других крупных городах, где в военные годы еврейская диаспора значительно увеличилась количественно и «пустила корни» в научных, вузовских и театральных организациях. Для того были объективные причины. Дело в том, что тогда многие заводы, научно-исследовательские институты, театры и музеи были срочно эвакуированы в Сибирь и за Урал. Знаю это по своему Новосибирску, где начинал после школы свою трудовую биографию на заводе электровакуумных приборов.

Предприятие было ничем иным, как ленинградским заводом «Светлана», который после войны для «несведущих» жителей города значился безликим «почтовым ящиком», а уже потом, годы спустя, приобрел светское наименование. В здании заводоуправления находился замечательный музей трудовой славы, где на красочных стендах и макетах отражалась история предприятия с момента его рождения в биографии рабочих и инженеров, тех, кто и писал ее. К слову, вся молодежь, поступавшая на работу, проходила через комитет комсомола, и знакомство с заводом начиналось с посещения музея. Так постепенно формировалось уважение к трудовому коллективу, где многие трудились всю жизнь. Трудились, пока «необольшевики» в начале 90-х годов не решили, что с такими сплоченными массами трудового народа нужно быстрее заканчивать, иначе никакого первобытного капитализма им не построить – могут организованно восстать.  Разрушенные и сгоревшие остовы бывших цехов – это все, что напоминает сегодня о былом величии того времени.

На территории бывшего завода иногда можно встретить высокого согбенного старца, который опираясь на трость, медленно, как позволяют больные ноги и спина, идет мимо развалин, останавливается, что-то говорит для себя и с болью смотрит вокруг, не узнавая того, что было когда-то родным, и чему без остатка отдана большая часть жизни. Звать этого ровесника века, ему скоро исполнится сто лет, Виктор Васильевич Козлов. За его плечами война — он боевой летчик, и многолетняя работа директором ныне не существующего предприятия, некогда флагмана в своей отрасли, работавшего, в основном, на оборону.  Герой Социалистического Труда, три ордена Ленина, депутат Верховного совета республики и прочая, и прочая – всех наград не перечислишь. Но все это, как говорят немцы, плюсквамперфект, давно прошедшее время.  Осталась лишь память, которая не дает покоя ни днем, ни ночью, и мучительный вопрос к самому себе: «Почему так получилось, что с нами произошло, и в чем я был не прав?» Трагедия в том, что и поговорить уже не с кем, излить душевную боль. Все его родные, товарищи, фронтовые друзья и те, с кем строил завод, давно ушли в мир иной, так и не получив ответа на те же вопросы. За окнами квартиры по улице Кирова спешат по неотложным делам незнакомые люди, бесконечным потоком движутся автомашины – чужая и неизвестная ему жизнь. Он часто задумчиво стоит у окна, затем садится в старенькое кресло, берет очки, которые его предательски подводят, и начинает просматривать газеты, что-то комментируя вслух, для себя.

Виктора Васильевича я хорошо знаю с той поры, как пришел в 1968 году рабочим на завод восемнадцати лет от роду. Познакомились ближе через год, когда неожиданно для меня самого был избран заместителем секретаря комитета комсомола по идеологической работе. Как сейчас помню, он не возмутился, но очень удивился такому решению комсомольского актива. Понятно, почему — мальчишку, без высшего технического образования, я учился на вечернем отделении третьего курса юридического института, без году неделя на заводе, вдруг заметили и выделили активисты из огромной массы авторитетных молодых инженеров и технологов. На предприятии в те годы работало более шестнадцати тысяч человек, из них молодежи около одиннадцати тысяч. На учете состояло 4200 комсомольцев – крупнейшая организация города. И, разумеется, огромное число молодых специалистов, выпускников Новосибирского НЭТИ и томских вузов, мечтающих о карьере и не только в сфере производства. Не завод, а сплошная комсомольско-молодежная бригада, которая и обеспечивала выполнение плана. Поэтому, вожаки комсомольской организации завода на всех производственных совещаниях сидели рядом с директором, с ними считались, но и спрос был по-взрослому. Руководители цехов и конструкторских бюро не считали зазорным заглянуть вечером в комитет комсомола и вместе с нами обсудить возникшие трудности, тем более, что многие из них еще недавно и были тем самым комсомольским активом. Все жили одним делом и не мыслили по-другому.

Наши пути разошлись через два года, когда меня утвердили заведующим идеологическим отделом Горкома комсомола и через несколько лет я был уже в Москве. Прошла целая вечность и, однажды, приехав в родной город, я волей судьбы и ныне покойного друга Бориса Павловича Грехова, оказался в гостях у Виктора Васильевича. Он, конечно, меня не узнал, прошло тридцать шесть лет.   Каково же было его удивление, когда Борис сказал ему, что этот седой, солидный человек, и есть тот самый молодой в истории завода комсомольский вожак. Но настоящим потрясением стало для него открытие, что я и В. Д. Попов, и есть его любимый автор многочисленных статей в Советской России, с которыми он не расстается и постоянно перечитывает. Он суетливо встал, вышел из гостиной и через минуту вернулся с папкой, где были бережно подшиты все мои публикации. В ту встречу я с удовольствием подарил ему вышедшие к тому времени четыре моих книги, чему он был искренне рад. Мы, пригубив коньяка, несколько часов проговорили о прошлом, что ему было так дорого, и дне сегодняшнем, который ничего, кроме горечи, не приносит. С той поры я ежегодно навещал Виктора Васильевича, пока злая болезнь не выбила меня из колеи. Передавал ему новые статьи и книги, которые, по его словам, стали настольными. Дай, Бог, ему здоровья и дожить до обнадеживающих перемен в нашей жизни.

Я не случайно отвлек внимание читателя от неполиткорректной темы хазарского влияния на умы советских людей, чтобы показать на примере завода, каким многослойным и неоднозначным был это процесс. Посещая заводской музей трудовой славы, каждый раз непроизвольно обращал внимание, как много среди прибывших из Ленинграда инженеров и конструкторов с труднопроизносимыми фамилиями. Не меньше их значилось в списках ИТР и в конце 60-х годов.  В 1968 году даже секретарь комитета ВЛКСМ, и это не единичный случай в истории, был еврей.  Должен сразу сказать, никто ничего странного в этом не видел, тем более, я, в мои восемнадцать лет. Какая разница! Так мне казалось, по крайней мере, в те годы. Единственное, на что я обратил внимание и потому неоднократно пытал в дальнейшем, когда «поумнел», вопросами своего комсомольского друга Грехова, занимавшего уже должность   главного механика завода: «Почему директор предприятия и его замы, русские, а руководители конструкторских бюро, ведущие разработчики изделий, начальники структурных подразделений у них, как один, евреи. И все окружены «своей» молодежью?» В ответ Борис только ехидно хмыкал и, чтобы я отстал, предлагал срочно «поднять немного на грудь», а уже потом, расслабившись и подобрев, делился своими философскими соображениями, искренне, со знанием дела убеждая меня в общеизвестной истине: «евреи мужики с головой и, имей в виду — всегда стоят горой друг за друга». И что мне в карьере очень повезло, наши пути не пересекались – умных конкурентов они общими усилиями убирают с дороги. На что я ему в ответ шутливо замечал, что у него заниженная самооценка или он «свой» этим ребятам, несмотря на свою «грешную» русскую фамилию. Борис весело смеялся, ценя мою ироничность, и предлагал за это снова выпить по чарке.

Ему нельзя было не верить по одной простой причине —  его жена Татьяна была по матери еврейка, и, поэтому, многое, что происходило в их закрытом, для посторонних, сообществе, знал не понаслышке. О чем, признаюсь, я некоторое время не ведал, пока не познакомился с тещей. Мой друг ее очень уважал, считая мудрой женщиной, потому что в семейных недоразумениях, а их было немало, находил мощную поддержку на том лишь основании, что он мужчина видный, глава семьи и от него зависит все их материальное благополучие. Она не уставала поучать свою эмоциональную дочь, давая понять, что еврейские жены должны быть более выдержанными и благоразумными, и не провоцировать мужа по каким-то пустякам на ссоры, даже, если правы в конфликте.  Семья, муж, дети — дороже, чем оскорбленное самолюбие. Не девочка уже, на работе часто, видите ли, задерживается. Ну и что, твой отец в молодости еще тот ходок был, и ничего, прожили в счастье всю жизнь, и тебя вырастили, образование дали, а теперь дочкой твоей с радостью занимаемся.  Муж Фаины Моисеевны был крупный спокойный русский мужик, с которым они в 1941 году приехали из Москвы в Новосибирск в эвакуацию вместе с химическим заводом. Являясь серьезными специалистами, запускали с «колес» производство и вышли на пенсию, имея одну запись в трудовой книжке. С зятем он был, не разлей – вода. Уникальные, преданные своей судьбе и профессии люди, вымершие как мамонты.

Такие «мамонты» долгие годы были надежными скрепами заводских трудовых коллективов, хранителями профессиональных навыков и нравственных традиций служения делу, независимо от национальности. Техническая интеллигенция даже ментально отличается от людей, занимающихся искусством и, прежде всего, ответственностью, определяемой профессией. Я всегда был благодарен судьбе, что трудовая биография началась с заводской проходной Новосибирского электровакуумного завода, ставшего неотъемлемой частью истории страны с прекрасным названием Советский Союз, и благодаря этому, со многими из них был знаком. В моей памяти еще долго хранились светлые образы высококвалифицированных специалистов, замечательных работников, отмеченных многочисленными высокими правительственными наградами. Не была обделена вниманием и обсуждаемая нами многочисленная группа разработчиков новых изделий, среди которых были и лауреаты Государственных премий СССР. Это уже потом, в начале 90-х годов, их дети и внуки дружно снялись с насиженных мест и покинули больную и всеми преданную страну. Здесь-то все ясно – у еврея две родины, одна историческая, другая там, где ему хорошо. Поэтому часть «молодежи» оказалась в Израиле, а большая, окольными путями добралась до США. Старшее же поколение, остепененное званиями и наградами, преимущественно нашло приют на Заельцовском кладбище, в десяти минутах езды от своего родного завода. Мир их праху! Достойные, в основном, были люди, преданные делу и долгу, как, может быть, ни странно звучат сегодня эти полузабытые, но прекрасные слова.

Нерушимый «союз» художников и власти…

Пришло время вернуться из Сибири в столицу, где с середины 50-х годов находили прибежище все обиженные советской властью или просто недовольные политическим режимом. В основном, это были представители еврейской интеллигенции, чьи амбиции на роль правящей элиты Советского Союза были жестко пресечены в конце 30-х годов. После смерти Сталина, когда неожиданно повеяло «теплом», они, сначала боязливо, а затем более уверенно стали покидать «схроны» в тихих провинциальных городах, и заявлять свои права на место под солнцем в столице, обновляющейся, как им казалось, страны, остававшейся им чужой, если не сказать большее.   Действовал старый проверенный опытом конспиративный прием их старших товарищей, прошедших революцию – находись рядом с теми, кто тебя ищет или обличает в измене. Становилось очевидным, отсиживаться по квартирам они не собираются, и готовы противопоставить официальной идеологии свои взгляды на общество и государство, в котором им жилось бы комфортно. С появлением Израиля советские евреи почувствовали себя значительно увереннее, тем более, что историческая Родина уверенно усиливала свое влияние в мире за мощной спиной США и при активной поддержке единоверцев в западных странах, находившихся под пятой их финансового капитала. Так что «музыку» было кому заказывать, а готовых призывно играть на «скрипочке», как неожиданно выяснили для себя высшие партийные руководители, в СССР оказалось достаточно.  Осталось лишь в борьбе за умы советской интеллигенции выбрать направление главного удара. С определение сфер и методов влияния тоже проблем не возникло, все старо как мир – искусство во всех известных формах его проявления в жизни общества. Правомерен вопрос, насколько оказались готовыми к борьбе «римские легионы» КПСС. Риторический вопрос, скажите вы, и будете правы. Ответ на него дала трагическая для Советского Союза история конца 20 века, которую необходимо знать, иначе очередные сладкоголосые «сирены» общечеловеческих ценностей доведут нас своим завораживающим пением до уничтожения России. Вот уж порадуются «скрипачи» во всем мире.         Так повелось еще с 20-х годов, когда многие партийные руководители, носители комиссарского духа первых лет революции, необычайно самонадеянные и чудовищно амбициозные, совершенно искренне считали себя крупными специалистами во всех сферах человеческого бытия и знания, но, особенно, в революционной теории, литературе, живописи и, вообще, в искусстве. С познаниями политэкономии социализма дела обстояли значительно сложнее, не додумали многого классики марксизма и не оставили после себя ясных пособий для своих последователей. А с искусством и литературой все значительно проще и университетов заканчивать не нужно.   Не случайно, как мы выяснили, именно здесь вновь разгорелись споры о реализме и его антиподе, названного еще в начале века авангардизмом и возведенного еврейскими, разумеется, критиками в ранг высокого искусства. Как не порадеть бесталанным сородичам и близким им по духу ремесленникам в живописи, имевшим несчастье заняться не своим делом. Давно уже замечено, что всех неудачников, как магнит притягивает богемная жизнь тех, кого они по недоразумению считают элитой. Короче говоря, советские идеологи в который раз запутались в проклятых «измах». Хорошо, что в борьбе за чистоту советского искусства не звучала тогда так обнаженно, как сегодня, возведенная либералами в ранг «категорического императива», тема гомосексуализма, хотя, как вы помните, Никита Сергеевич в гневе называл некоторых представителей непонятного, и не только ему, искусства, «пидарасами».  Находя видимо, интуитивно между ними какую-то порочную связь.

Понимая, что сфера идеологии является слабым звеном любой политической системы, где всегда найдутся «умники», думающие иначе, Хрущев решил сработать на опережение своих возможных критиков. Во что все это вылилось, многим хорошо известно. Благодаря грандиозному скандалу, некоторые деятели искусства, здесь я вынужден повториться, не забыты до сих пор российским телевидением, не пропустившим ни одного случая, чтобы не «лягнуть» прошлое, газетами и журналами, которые по поводу и без, постоянно возвращают зрителей и читателей к тем событиям, коснувшимся, так или иначе, нашего поколения.

«Ну, идите, показывайте мне свою мазню!»

С этими словами 1-го декабря 1962 года Хрущев, в сопровождении Суслова, Полянского, Кириленко, Косыгина и, как принято говорить, других официальных лиц решительно переступил «порог» Центрального выставочного зала в Манеже. Такое внимание руководители партии и правительства оказывали не каждый день и поэтому присутствовали все начальники Союза художников СССР. Только наивные в политике люди могут утверждать, что посещение выставки было случайным. 29 ноября на заседании Президиума ЦК обсуждалось письмо художников(!), которые обратились с критикой усилившегося течения формализма в живописи. Обращаю внимание читателя на нравы, царившие в среде художников всех мастей. Вместо того, чтобы противостоять агрессивному формализму шедеврами классического реализма, т.е. бороться талантом за умы и эстетику почитателей живописи, а их всегда незначительная часть населения, проще по старой привычке «информировать инстанцию». Пусть у них голова болит, они же сами объявили себя ответственными за все, что происходит в стране. Первый секретарь ЦК КПСС, и без того загнавший себя в тупик неудачными реформами, столкнувшись с незнакомой ему проблемой, пришел в бешенство и жестко высказался и об авторах письма, и сторонниках таких произведений. С таким боевым настроем известный мастер публичной полемики не явился, а ворвался на выставку, и все сопровождавшие его лица сразу поняли – наступил судный день для грешников.

Досталось всем, но под руку попались Р. Фальк, Э. Неизвестный и Э. Белютин. Робкие попытки что-то объяснить сходу отвергались. Что поделаешь, его эстетически бесхитростная душа, хоть убей, не воспринимала авангардистские выверты творцов картин, замысел которых он не понимал и не принимал. «Как корова хвостом прошлась по полотну… осел мажет хвостом лучше. Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Вы что – мужики или пидарасы проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?»

Должен признаться, такая по форме безграмотная оценка, конечно, не делает чести главе великого государства, но что удивительно, довольно близка к истине. Скажите мне, что должен испытывать нормальный человек, выросший в простой, но нравственно здоровой атмосфере, где исконным было уважительное отношение к матери, сестрам и дочерям, посмотрев на творение Роберта Фалька «Обнаженная». Огромная, грубая, невообразимо мясистая женщина, «грациозно» возлежащая на ложе. Первая мысль, пришедшая мне в голову, когда я глядел на взволновавший художника образ, была: «Как же мужику не повезло, в его жизни не было красивых женщин, они его не любили, и он им подло мстит. Ведь на Рубенса он явно не тянет». Не о нем, явно, писал Василий Федоров: «Такая мне и нравится, такая мне и любится, мой вкус перемещается от Рафаэля к Рубенсу». Мне, как сыну, мужу и отцу понятно возмущение Никиты Сергеевича «произведением», где воплощена обнаженная, невообразимых объемов уродливая женщина, сидящая на унитазе. Честное слово, нужно быть очень больным на голову, чтобы вдохновиться таким видение женской красоты и ее непостижимости.  Обращаю внимание строгого читателя на то, что он в гневе говорил: «Как можно так издевательски изображать наших женщин, наших матерей, жен, дочерей, вынесших на своих плечах такую войну». И его примитивную, но ясную и понятную неискушенным ценителям искусства характеристику таких художников и скульпторов – «мазня, говно». Грубо? Да! Непозволительно? Да! Справедливо? Без сомнений! Хотя, не скрою, уровень эстетического развития руководителя страны вгоняет меня в тоску. Поэтому, я столь часто отвлекаюсь от тех или иных исторических событий, чтобы лучше понять природу и причины поведения Хрущева, вызывающего до сих пор споры исследователей той эпохи. Все едины в том, что очень часто его поступками руководили эмоции, и эта психологическая зависимость личности неизбежно появлялась в проводимой им политике. Сложно было говорить Никите Сергеевичу об искусстве – как сказали бы сегодня, не было у него необходимого понятийного аппарата. Далек он был от мира непонятных ему образов и идей.

Не глупый от природы, любознательный, я бы даже сказал, жадный до конкретных практических дел, у него «не наблюдалась» тяга к серьезным знаниям, приобретение которых было сопряжено с усилиями над собой и отвлекало от повседневной, рутинной, но столь важной для его самооценки работы. Осознавал ли он свою некомпетентность? Не сомневаюсь, что порой, его посещали эти, унижающие достоинство, мысли, но к началу 60-х годов прогрессирующее самомнение помогло от них избавиться. Энергия, которой в нем было в избытке, способна компенсировать отсутствие знаний. В это чудо преобразования энергии в знание он свято верил. Точнее, заставлял себя верить. Прискорбно, что наша психиатрия не занимается научным изучением состояния психики политических руководителей России. Те или иные отклонения в их поведении могли бы многое объяснить в мотивах принимаемых решений.

Достаточно было в свое время внимательно присмотреться к облику Никиты Сергеевича, чтобы понять, какую опасность он представляет, находясь на вершине властной пирамиды СССР.  Неконтролируемая тяга к бесконечному реформаторству, самоуверенность, тщеславие, повышенная возбудимость и, как следствие, грубость в отношениях с людьми, зависящими от него, нетерпимость к критике и, полагаю, потерянная способность видеть себя со стороны, что крайне важно для серьезного политика – это все типичные последствия комплекса неполноценности, порожденного неразвитостью личности.  Думаю, что на уровне подсознания он догадывался о своих проблемах, но согласиться с «приговором» не мог. Согласиться, значит признать себя побежденным в борьбе за власть, а это для него недопустимо. Власть и только власть, верховная, бесконтрольная и, что очень важно, как у ненавистного Сталина, божественная, когда между ним и небом нет посредников. Чтобы мне не говорили, это тип психически больного человека. Немыслимая для нормального человека жестокость, проявленная им в годы репрессий во второй половине 30-х годов и вплоть до убийства Л. Берии, свидетельствует не столько о нравственной ущербности, сколько о серьезной психической патологии личности. Патологии, которая в атмосфере подозрительности и классовой ненависти, царившей в советском обществе, прогрессировала и превращала его в «зомби», как может быть ни обиден этот диагноз для его почитателей. Трагедия страны как раз и заключалась в том, что в составе высшего руководства партии он был не одинок со своими комплексами. Таких политических деятелей, вброшенных из социальных низов во все уровни власти девятым валом революции, было много.  Слишком много, даже для такой огромной страны как Советский Союз.

Кто помнит живую речь нашего «дорогого», тот согласится со мной, что она была образной, но, напрочь лишена логически выверенной последовательности, что отличало выступления Ленина и, особенно, Сталина. Это был «рваный» поток сознания. Так обычно говорят те, кто способен оперировать только фактами на уровне обыденного сознания, абстрактное мышление им неведомо. И, еще одна, присущая им, особенность культуры участия в дискуссиях. Проигрывая в споре с интеллектуальным противником, они от бессилия раздражаются, переходят на крик и стараются унизить его, пользуясь своим высоким положением. Я не поклонник творчества Эрнста Неизвестного, это не моя эстетика. Но мне всегда импонировал масштаб его личности, широта взглядов, осознание своего места в профессии, независимость суждений и ярко выраженная мужская основательность. В конечном счете, право на уважение к себе и своему творчеству он заслужил на фронте, в отличие от многих «небожителей», державших глубоко эшелонированную оборону в «ташкентских окопах» и постелях с женами воевавших коллег по цеху. Увы, нравы московских салонов царили и в эвакуации, благо, что тепла, овощей и фруктов хватало для поддержания «творческих» сил.  Хрущеву во время посещения выставки и общения с ним, крайне не понравилась именно его социальная зрелость – сдержанность, достоинство, отсутствие раболепия, заискивания и уверенность в своем праве на формы самовыражения в искусстве. Отвык он от такой независимости. Его, как это ни странно прозвучит, по-человечески очень обидело, что скульптор говорил с ним на равных, ему было совершенно безразлично, что перед ним стоит Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР. Я специально перечислил должности участника дискуссии, потому что в те уже былинные времена этот человек воспринимался многими современниками, далекими от политики, как некое высшее существо. Хрущев понимая, что в споре он проиграл, а это недопустимо, решил при первом же удобном случае расставить все точки над «и», т.е. поставить публично зарвавшегося мастера на место.  Случай представился, но о сведении счетов поговорим несколько позднее.

Все, что произошло на выставке, московская интеллигенция восприняла как личное поражение, уныние и страх поселились в их, уже вкусивших «яда» свободы, рядах. Она была оскорблена в своих лучших чувствах к Никите Сергеевичу. Все-таки, поразительная мораль у советско-российской творческой интеллигенции, живущей в каком-то выдуманном им мире, где правят только принимаемые ими законы и моральные нормы, и царит полная, до абсурда, свобода самовыражения, и все они, гении, а кто этого не понимает – плебеи.  При этом большинство из них демонстрировало чудеса лицедейства – они умело выстраивали отношения с властью, продавая за неплохую цену свой талант. Такими высокими отношениями отличались все творческие союзы, и я не могу назвать их вынужденными с их стороны. Да, власть заигрывала с интеллигенцией в борьбе за умы «широких народных масс» и заботясь, естественно, о своем лице перед мировой общественностью. Мнение собственного народа с его, как им казалось, «крепостным сознанием», было не столь важным.  Творческая же интеллигенция не просто была готова, она с поразительной легкостью прощала Хрущеву все: и ставшими не просто очевидными, а кричащими, ошибки в управлении народным хозяйством, и бездарную внешнюю политику, поставившую мир на грань ядерной катастрофы, и воинствующее невежество, о котором кто только не говорил в начале шестидесятых годов. Мимо ее всевидящего ока, озабоченного собственным благополучием, прошла безумная военная реформа, нанесшая колоссальный ущерб Советской Армии при унизительном «молчании ягнят» — боевых Маршалов СССР. Поразительно, но провозглашая себя совестью нации, интеллигенция не услышала грома выстрелов в Новочеркасске – странная глухота и слепота неожиданно поразила их способность сопереживать народу, лучшей частью которого они себя высокомерно мыслили. Расстреляли рабочих – невидаль какая, лишь бы «своих», отмеченных судьбой, рикошетом не задело. Несчастные и, по сути, мелкотравчатые мещане, страдавшие серьезным психическим заболеванием, известным как раздвоение личности, порожденным манией величия. Сложно не согласиться с едким наблюдением Козьмы Пруткова, что талант иногда подобен флюсу. Публичная порка, устроенная художникам студии «Новая реальность» на этом, не закончилась.

Продолжение последовало незамедлительно после получения гневного послания в защиту «обиженных и оскорбленных», подписанного многими известными деятелями культуры. Инициаторами были И. Эренбург, М. Ромм и К. Чуковский. Фамилии «подписантов» говорили сами за себя. Они, отогревшиеся за годы оттепели, не боялись уже скрывать своего авторства – как же, посмели обидеть «своих», состоящих в закрытом цеховом сообществе еще не признанных по недоразумению гениев. Вынужден снова обратить внимание читателя, в защиту расстрелянных рабочих ни одна титулованная сволочь из этой публики не подняла возмущенный голос – затаились по кабинетам, студиям и уютным домам отдыха творческих работников. Такой наглости Никита Сергеевич простить им не мог, распоясались дальше некуда, потеряли чувство дистанции в отношениях с ним. Он, видите ли, был не прав —  художник, по их просвещенному мнению, имеет право на самовыражение в любых доступных его таланту формах и несет ответственность исключительно перед собой и вечностью. Я вам покажу, что значит право на самовыражение! Реакция последовала незамедлительно, и на 17 декабря, через пятнадцать дней после устроенной художникам нахлобучки в Манеже, состоялась очередная историческая встреча с творческой интеллигенцией. Неожиданно для всех, в ней приняли участие не только осточертевшая ему московская тусовка, но и не избалованные высочайшим вниманием представители российской глубинки, как написали бы сейчас мастера пера.

Дежавю – художник и власть.

Все повторилось, как в 1957 году. Накрытые щедро столы, напряженное ожидание верховного жреца – вот-вот, должен снизойти с небес. Я читал разные свидетельства участников встречи, но мнение одно. Толпа, по-иному эту человеческую массу не назовешь, не просто хотела встречи, а изнывала от желания, и как только он появился, переполненный энергией и нарочитой доброжелательностью, здороваясь по ходу движения и бросая реплики, все дружно бросились к нему. Только, чтобы быть рядом, чтобы увидел и… о, чудо, запомнил радость на их светящихся от любви лицах.  Неистребимая человеческая природа! Причем здесь Иосиф Сталин и его культ личности? Это все мы, Господи, не устаю повторять, наблюдая и нынешние нравы во время выхода в «народ» царя-батюшки. Удовлетворенный встречей, а точнее, воодушевленный ее теплотой, Никита Сергеевич взял на себя функцию ведущего и предложил перед началом разговора, не стесняясь, выпить и закусить. По своему опыту знаю, что среди избранных застенчивых и сытых на приемах не бывает — почему-то таких не приглашают. Через некоторое время творцы, утолив «жажду» и голод, созрели для интеллектуального общения.

Одной из характерных особенностей прошедшего 20-го века была любовь лидеров политических партий к докладам, ВКП(б)-КПСС не была исключением. Доклады звучали на всех уровнях и по любому поводу: на съездах, конференциях и пленумах, Всесоюзных совещаниях и слетах, в дни революционных дат и юбилеев вождей. Особенно радостными были торжества по случаю очередной годовщины 8-го Марта.  Женщин в эти дни славили, любили и жалели совершенно искренне, забыв на время о беспощадной пролетарской критике, как необходимого атрибута любого доклада или программного выступления партийного руководителя.

Не явился исключением и продолжительное выступление, посвященное задачам партии в борьбе с буржуазной идеологией в сфере литературы и искусства, произнесенное секретарем ЦК КПСС Л. Ильичевым.  Только один пассаж из его выступления: «Партия выступала, и будет выступать против любых ее проявлений… Мы не имеем права выступать против буржуазной идеологии, против любых ее проявлений… Мы не имеем права недооценивать диверсий буржуазной идеологии и искусства». Все сказанное верно, эту мысль неплохо бы знать и нынешнему руководству России, до сих пор так и не усвоившим элементарную истину — в этом мире нет места стране, не осознающей «кто мы, откуда и куда идем». В этом и заключается сущность любой идеологии. Без ответа на эти далеко не риторические вопросы, без осознания целей развития, укрепления нравственных основ бытия государства и народа, мы исчезнем из истории, как растворились во времени многие цивилизации. Неужели назначившая сама себя элита России измыслила предательство, задумала тайный побег на Запад. Ведь Россия в их понимании – пыль на ветру.

Мы же вернемся к встрече.  Неповторимым в мировой практике в отношениях между творцами и властью было то, что мобилизующее слово правящей партии было обращено к интеллигенции, важно восседавшей за столами, ломившимися от изысканных деликатесов со всем полагающимися по русскому обычаю сорокоградусным «приложениям» — эту традицию внедрил ее лидер, хлебосольный «душенька» Никита Сергеевич, как любовно говорил о нем Михаил Ромм.

У «тамады», как я уже отмечал, в начале застолья было хотя и боевое, но благостное настроение. Кого же не тронут до глубины души приветливые улыбки и радостные лица сидящих, плечом к плечу, твоих почитателей и единомышленников, как хотелось думать. Поэтому, когда после докладчика стали выступать художники, писатели и поэты, все было мирно, по-товарищески. Реплики его были ни о чем и доброжелательны. Но как только слово взяли поэты Степан Щипачев, Евгений Евтушенко и приближённый к власти еще при Сталине мэтр литературы Илья Эренбург, лицо стало мрачнеть и наливаться краской.  Ближайшее окружение, хорошо знавшее особенности характера Хрущева, эти признаки не могли не насторожить. Нарастающее в нем возбуждение выдавало тяжелое дыхание и ладони, непроизвольно сжимавшиеся в кулаки. Они инстинктивно отрывались от стола и, тогда, создавалось впечатление, что это боксер принимает привычную боевую стойку перед выходом на ринг. До сих пор никто так и не смог объяснить, чем ему мог не угодить Евтушенко, тем более, еще совсем недавно, незадолго перед началом ноябрьского Пленума ЦК КПСС, он лично дал указание опубликовать в газете «Правда» его стихотворение «Наследники Сталина». Вполне управляемый, хотя и не в меру амбиционный, молодой поэт был достаточно прикормлен и готов по первому щелчку из ЦК написать нужное стихотворение на злобу дня.

Но, по-настоящему, отыгрался Хрущев на Эрнсте Неизвестном, обид он не забывал. Обращаясь к нему, он начал пространно рассуждать об искусстве, ничего в нем не понимая, что для участников встречи было совершенно очевидно.  Основные пассажи его выступления касались, как ему казалось, главного — что такое красиво, и что некрасиво, и, в зависимости от этого, помогает такой художник строительству «коммунизьма» или не помогает, занимая выжидательную позицию. С такими художниками, чтобы все зарубили у себя на носу, нашей партии не по пути. И, прежде всего, с Неизвестным. Для него было крайне важным объяснить всем присутствующим и, как можно обиднее для скульптора, что же он представляет из себя, этот очень нехороший субъект. И, наконец, его осенило: «Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. На эту часть тела смотрит изнутри, из стульчака. Вот, что такое ваше искусство. И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите». Онемевший от такого хамства фронтовик промолчал и правильно сделал. Иначе, точно под «стульчаком» оказался бы. Воодушевленный своим остроумием, закрывая встречу, он говорил еще часа два, читал какие-то стишки, запомнившиеся с детства, выдавая их за образец высокой поэзии. Но, как я уже отмечал, Никита Сергеевич помнил все обиды, потому не забыл и о письме московской интеллигенции: «Письмо тут подписали. И в этом письме, между прочим, пишут, просят за молодых этих левых художников, и пишут, пусть работают и те, и другие, пусть-де, мол, в изобразительном вашем искусстве будет мирное сосуществование. Это, товарищи, грубая политическая ошибка. Мирное сосуществование возможно, но не в вопросах идеологии…  И я предупреждаю всех, кто подписал это письмо. Вот так!».

Все, о чем я пишу, не является откровением, эти факты уже давно не являются достоянием архивов, они характеризуют эпоху и людей, чьи имена неразрывно связаны с тем временем. Но одно имя нас интересует особенно, о нем пойдет речь и дальше. Никита Сергеевич олицетворял партию, ее волю в построении коммунистического общества. Проблема заключалась в том, что вера в эту прекрасную идею к концу его правления воодушевляла только молодежь, но не старшее поколение – устали, надорвались на ударных стройках социализма, но этого очевидного факта пришедшие к власти «верные продолжатели дела Ленина» упорно не хотели признавать. Трагедия была неминуема при таком партийном руководстве. Куда, кроме казармы, могли привезти такие поводыри? Судите сами. «Ну, вот — сказал он, — мы вас тут конечно послушали, поговорили, но решать-то кто будет? Решать в нашей стране должен народ. А народ кто? Это партия. А партия кто? Мы – партия. Значит, мы и будем решать, я вот буду решать. Понятно?  — «Понятно», — «И вот еще по-другому вам скажу. Бывает так: заспорит полковник с генералом, и полковник так убедительно все рассказывает, очень убедительно. Генерал слушает, слушает, и возразить вроде нечего. Надоест ему полковник, встанет он и скажет: «Ну, вот что – ты полковник, я – генерал. Направо, кругом марш!»  И полковник повернется, и пойдет исполнять! Так вот, вы – полковники, а я, извините, — генерал. Направо кругом, марш! Пожалуйста».

Представьте только на мгновение, это говорит лидер великой правящей партии, совершившей революцию, приведшей во главе со Сталиным народ к победе и создавшей сверхдержаву. Спросите, что это было?  С болью в душе отвечаю, это, как сказали бы интеллектуалы 60-70 годов прошлого столетия, квинтэссенция понимания высшим руководством партии роли и места КПСС и ее вождей в социалистическом обществе. С таким пониманием природы коммунистической власти в СССР они и управляли страной, пока не привели ее к распаду.   Сейчас, когда с той поры прошло более 54-х лет, пора, наконец, осознать даже самым твердолобым, что за «пещерный» человек стоял в течение десяти лет во главе страны. Каких же результатов мы хотели добиться в строительстве новой цивилизации, на что рассчитывали? Честно признаюсь, пишу об этом с тяжелым чувством, но нельзя не писать. Не поняв прошлого, невозможно осознать причины крушения СССР и многие наши сегодняшние проблемы с экономикой, и словно «подмороженным» самосознанием народа

Не меньшее презрение я испытываю и к той части советской интеллигенции, а их было немало, которые услужливым хохотом и аплодисментами сопровождали глупые и хамские реплики Хрущева, его бессодержательную речь, больше напоминавшую, как я уже писал, поток неконтролируемого примитивного сознания.  И, еще одно замечание. Сложно не видеть, что стереотип мышления российских президентов и вождей нынешней правящей партии тот же, он не изменился. Меняются эпохи, общественно-политические системы, но не люди во власти. Нас просто преследует генетическая память еще домонгольской Евразии, которая впитала в себя опыт степной империи «Золотой Орды». Поэтому, при чем здесь выбор европейского пути развития и принципов западной демократии, о которых по привычке удрученно вздыхают российские либералы.

«И я там был, мёд, пиво пил, по усам текло, а…»

После 1985 года, когда началась целенаправленная дискредитация советского прошлого, из забытья вдруг неожиданно проявились участники той скандальной выставки, понятно, что не по своей инициативе, а по указке политических дирижеров нового мышления. Они тотчас повытаскивали из пыльных чуланов свои творения, как свидетельство их прошлой гениальности, не признанной подлой советской властью. Сколько же тогда было вылито грязи на «бедного» Никиту Сергеевича, как некое воплощение ужасного тоталитаризма! И это, несмотря на признательность ему за подаренную «оттепель».  Вот уж поистине, никто не забыт и ничто не забыто нашими либералами. В 2012 году исполнилось 50 лет давно забытому скандалу, названному профессиональными хранителями памяти о злодействах советской власти, разгромом «Манежной выставки». Прогрессивное Правительство Москвы, Московский музей современного искусства, Художественный фонд «Московская биеннале» и прочие, при поддержке(!) Министерства культуры России, крайне озабоченные, как же отметить знаменательную дату, решили с 1-го по 2-ое декабря предоставить возможность некогда «отверженным» художникам вновь поразить в самое сердце московского зрителя своим больным воображением. Экспозицию назвали претенциозно «Те же в Манеже». Не было только экспансивного лидера КПСС с его четко выраженной эстетической позицией. А жаль, чертовски жаль. И вспомнить нечего! Но пошумели и выпили по случаю «юбилея» изрядно. Как же без этого, за что боролись и столько лет прозябали в холодных студиях, забытые властью и обществом. Теперь же с удовлетворением можно доживать свой век, освежив в памяти героические дни идейного противостояния КПСС и замшелому классицизму. Мы же снова вернемся в 60-е годы, столь памятные для меня и моего поколения, вступавшего во взрослую жизнь.

Детские страхи интеллигенции о приближении «конца света…»

Трещины, появившиеся и без того в не безоблачных отношениях между властью и творческой интеллигенцией, на глазах превращались в пропасть. Междусобойчики различных фрондирующих групп московской интеллигенции, с их плачем о приближающемся конце света и возвращении «ледникового» периода сталинских лет, не оставались не замеченными для органов безопасности. Многие активные завсегдатаи полуподвальных встреч не изменяли давней и доброй традиции сотрудничества с КГБ, и, поэтому, отчеты и донесения шли потоком в нужные кабинеты. Народец там сидел любознательный, читали много и с интересом. Служба, возглавляемая Владимиром Семичастным, работала четко и своевременно информировала «Инстанцию» о настроениях в «избранном» народе. Опасность возникновения Смуты заставляла руководителей партии думать и понуждала их к действию. И без того головной боли хватает. Породили рукотворные проблемы в народном хозяйстве, не хватало еще волнений в обществе – пора спускать пар. Дело за малым – выбрать жертву для публичной порки, иначе козлом отпущения назначат «пастуха». Хрущев прекрасно понимал – враг не дремлет у ворот Кремля, имея за зубчатыми стенами тайных сторонников, помышляющих о предательстве.  У него еще со времен, когда тяжелая десница вождя ощущалась ежесекундно, и казалось, что от пронзительного взгляда не ускользнет ни одна крамольная мысль, выработался животный инстинкт самосохранения. Опасность старый боец чувствовал всей кожей, но она не пугала. Восхождение к вершинам власти после смерти Сталина убедило его в своем превосходстве над противниками. Слабаки и трусы, входящие к нему в кабинет с поджатым хвостом и заискивающей улыбкой на лице. В отличие от них, драк он не боялся, и тому свидетельство, испещренное шрамами политическое лицо вожака стаи. Ему не дано было понять другое, что  с годами он все больше становился не только заложником опыта прошлых побед, но и собственного самомнения, упрямства, которые через год против хозяина.

Не обращая внимания на сгущающуюся в обществе атмосферу, Никита Сергеевич решил в споре с интеллигенцией идти до конца и проявить жесткую последовательность в отношении их гнилого либерализма. Но, «Акелла промахнулся», прыжок вожака стаи не достиг цели, и хотя «шакалы» еще побаивались визжать об этом на все джунгли, непререкаемый его авторитет уже вызывал сомнения.  Речь идет о встрече, состоявшейся 7-8 марта 1963 года в Кремле, куда вновь пригласили представителей всех регионов СССР. Сценарий был предложен тот же, полное ощущение «дежавю»! Но, на сей раз обошлись без щедро накрытых столов —  не оправдали доверия «властители дум» после прошлого разговора. Что им еще нужно — хорошо выпили, вкусно закусили, поговорили, кажется, по душам, но выводы сделали не правильные. Черная неблагодарность! Предлагаю читателю закрыть глаза и представить, что он смотрит на широком экране официальную кинохронику, где перед глазами проплывает просторный, строгий зал без единого свободного места, мелькают, исполненные достоинства, знакомые лица писателей, поэтов, композиторов. И, конечно, президиум, в котором замерли, как изваяния, руководители ЦК в полном составе, словно сошедшие с портретов на первомайской демонстрации.

Со сложным чувством пришла на встречу с «дорогим Никитой Сергеевичем» московская(!) творческая интеллигенция. Все эти месяцы после застолья на Ленинских горах, горечь обиды не покидала их разбитые сердца, они мучительно переживали и лихорадочно искали истинных виновников произошедшего. Так устроены люди, всегда ищут виновных и с трудом расстаются с иллюзиями, с болью и стоном вырывают их из груди. Не хотели многие из них разлучаться с образом выдуманного ими отца «оттепели», импонировал он им антисталинской риторикой, жизнерадостной простотой без интеллигентских рефлексий. Это был в их понимании человек из народа, который не давил как Сталин масштабом своей личности, энциклопедичностью знаний и, что самое неприятное, глубоким пониманием русской классической и современной литературы. Сложно вести диалог, а он на этом настаивал, с человеком, разбиравшемся в поэзии, как наиболее рефлекторном творчестве, и основных течениях литературного процесса. Скажите мне, кто, включая Ленина и остальных руководителей КПСС, что-либо в этом понимал.  Я уже не говорю о его живом интересе к театру и самому «массовому из искусств», опере и балету. Он понимал, без преувеличения, искусство профессионально, но в отличие от мастеров культуры, был, прежде всего, политиком и государственным деятелем, видел не только его духовную и эстетическую составляющую, столь необходимую в воспитании человека, но и политическую, т.к. шло строительство Державы, прообраза принципиально новой цивилизации в мировой истории.  Нашим современным исследователям советской эпохи не следует брать грех на душу и упрощать ее величие. В тяжком труде, нравственных муках, трагических ошибках и прозрениях, в падениях и взлетах к вершинам человеческого духа создавались основы нового бытия человека. Скажете, что это тоже была иллюзия, несбыточная мечта – Держава, советский человек, советская цивилизация, воплощающая в себе христианские заповеди. Нет, друзья мои, этот титан умел превращать мечту в реальность, наделил Господь коммуниста даром созидания, преображения жизни. Именно этого дара Хрущев и Брежнев, с их убогой интеллектуальной обслугой, ему и не могли простить, смутно догадываясь о своем истинном месте в истории. Как не понять творческую интеллигенцию, имевшую иногда возможность общаться с ним. Он был для большинства из них невыносимый человек, как может быть невыносимым только тот, кто хорошо видит, что происходит в тайниках вашей души, куда вы и сами-то не спешите заглядывать.

«Безумству храбрых поем мы песню!»

Второй день встречи можно с полным основанием назвать днем «триумфа» Андрея Вознесенского. В таких случаях говорят, на следующее утором он проснулся знаменитым.  А что может быть более важным для молодого поэта. Как вспоминал сам пиит, он вышел на трибуну, терзаемый плохими предчувствиями.  До сих пор помню, как масс-медиа делали из него героя и гения, по их утверждению, безрассудно храбро вступившего в схватку с «самим» на встрече руководителей страны с деятелями культуры в Кремле. «Безумству храбрых поем мы песню!» — как не вспомнить здесь пролетарского писателя.  В конце своего выступления, а молодой поэт, чего душой кривить, был не красноречив, явно любуясь собой и используя домашнюю заготовку, он с вызовом сказал, что считает себя учеником Владимира Маяковского: «Он был беспартийным поэтом. Я тоже беспартийный и горжусь этим». Понятно, сказал подростковую глупость и, образно говоря, «нарвался». Никита Сергеевич буквально взорвался от такой дерзости, его возмущению не было предела. Он не встал, а вскочил, вскипел, сидя до этого благодушно в президиуме, и резко ответил нахальному молодому дарованию: «Нашел чем гордиться, он, видите ли, беспартийный. Просто так в партию каждого не принимают, это надо заслужить борьбой за коммунистические идеалы, огромным трудом на благо Родины и народа. В партию принимают только самых лучших людей».  Нужно было видеть и слышать тогда его отповедь. Это было нечто, в нем было столько страсти и возмущения, что сидящие в зале творцы в своем большинстве были на стороне Н. С. Хрущева.

Поэт сник, но все же осмелился попросить почитать стихи. Получив великодушно согласие, стал читать поэму «Ленин». Лучше бы и не начинал, потому что Хрущев еще не выплеснул до конца свое раздражение, и ему стоило большого труда дослушать ее до конца. Приговор прозвучал незамедлительно: «Ничего не годится. Не годится никуда. Не умеете вы и не знаете ничего! Вот что я вам скажу. Сколько у нас в Советском Союзе ежегодно рождается людей?» Услышав ответ – три с половиной миллиона, продолжил: «Так вот, пока вы, товарищ Вознесенский, не поймете, что вы – ничто, вы только один из этих трех с половиной миллионов, ничего из вас не выйдет. Вы это себе на носу зарубите. Вы – ничто!» Я недавно смотрел кинохронику той встречи, благо, что она сохранилась и поэтому, все героические, задним числом, фантазии   на эту тему, мягко говоря, просто смешны. Мне запомнилось лицо бесстрашного поэта в те минуты – он весь сник, скукожился, как будто из него выпустили воздух, и на ватных ногах, с трудом переставляя их, пошел на своё место в зале. Пишу об этом, поверьте, без злорадства, хотя творчество Вознесенского, за исключением небольшого числа по-настоящему талантливых стихотворений, мне чуждо. Его погоня за новыми крайне неудачными поэтическими формами, филологические поиски, которыми он безмерно увлекался, не позволили ему раскрыть свое дарование, которым он был наделен. Но, не в этом суть – это мое личное мнение и не более того.

Больше не вижу смысла бередить раны либеральной интеллигенции. Из живых участников тех знаменитых встреч – единицы. Дай Бог им долгих лет — они теперь уже немногие хранители памяти о том времени. И хотя наша память всегда избирательна и хранит только то, что врачует нашу душу и успокаивает совесть, хотелось бы в их воспоминаниях прочитать откровенные размышления о природе радости участников от встреч с Хрущевым, готовности хохотать и аплодировать его откровенному хамству по отношению к неугодным художникам и писателям. Что означали их угодливые крики в адрес Вознесенского: «Долой! Позор!» Я еще раз повторяю, что можно по-разному относиться к его творчеству, но это был талантливый молодой поэт, тогда еще только начинающий свою жизнь в поэзии. Творческая русская интеллигенция всегда была неоднородной по идейным и эстетическим пристрастиям: патриотичной и прозападной, советской и антисоветской, уважавшей Сталина и проклинавшей его, была привержена классицизму или впадала в ересь абстракционизма.  Она и сегодня подвержена различным фобиям, степень влияния которых во многом зависит от дарованного свыше таланта. И еще одно ее свойство, не делающее ей чести —  многие из них не могли пережить успеха собратьев по цеху. Увы, даже большой талант не исключает черной зависти к чужой славе и радуется неудаче ближнего, и как стая волков набрасывается на споткнувшегося. Что-то Всевышний не предусмотрел, даруя человеку жизнь и наделяя его столь щедро способностями.

Неистребимо желание быть обласканными властью.

Написал эти строки и подумал, что в своих пороках русская интеллигенция мало чем отличается от нас смертных. Только проявление их более экспрессивное, истеричное. А так, те же хватательные рефлексы, нетерпимость к более успешным собратьям. По-прежнему, неистребимо ее желание быть обласканными властью, что не мешает в душе ненавидеть ее за прижимистость. Всегда ведь хочется материальных благ, официального признания и, кажется, что конкуренту досталось больше, а это несправедливо. И поэтому, некоторые творцы, не способные придать своим инстинктам благообразие и для которых моральные принципы нечто абстрактное, заслуживают неуважительного к себе отношения со стороны людей во власти.  Но это не может и не должно проявляться публично и в такой форме, как позволял себе Хрущев. Я не могу представить себе ни одного руководителя буржуазного государства, современника Никиты Сергеевича, чтобы он разговаривал с деятелями культуры в таком тоне. Эйзенхауэр, Кеннеди, де Голь и еще десятки видных государственных деятелей больших и малых стран. У них было разное социальное происхождение, образование, культура, судьба, но не было такого тупого невежества, упоения властью и вседозволенности. Невозможно представить, чтобы Иосиф Сталин поддался эмоциям и перешел на истеричный крик, встречаясь с советскими деятелями культуры, писателями или учеными. Всегда в разговоре с ними он был предельно вежлив. Какой же они испытали сначала шок, когда впервые столкнулись после Сталина с Хрущевым и воочию увидели контраст при сравнении их общей и управленческой культуры. Какое убожество речи и сравнительных образов у человека, который унаследовал его должность в иерархии власти в стране. Но как выяснилось, власть автоматически не прибавляет у политика ни интеллекта, ни воспитания, ни совести, а порой и того хуже, способствует деградации его личности.  Вот так, мой читатель.

Политическая клаустрофобия и «куриная слепота» вождей.

Мы же с вами продолжаем исследовать главного политика страны на фоне эпохи через его восприятие себя, оставляя за собой право исследователя иметь свою точку зрения. Напрасно российские либералы, среди которых иногда встречаются   особи, как правило, из числа еврейской творческой интеллигенции, пробуют реанимировать миф о «душеньке» Хрущеве, отце «оттепели», интуитивном демократе и либерале, породившем в те годы надежды, сбыться которым суждено было лишь в конце 20 века. Полная чушь, господа! Сегодня раскрыты многие архивы того времени, в том числе и протоколы заседаний Президиума ЦК КПСС. Читайте первоисточники, хотя это утомительное и оскорбительное для либерального ума занятие. Найдите сил и в свободное время полистайте стенограмму заседания Президиума ЦК от 25 ноября 1963 года, многое для себя поучительного откроете.  Никита Сергеевич там такое сгоряча наговорил об «оттепели» и настроениях гнилой интеллигенции, что Владимиру Ильичу Ленину, известному «почитателю» этой публики, было бы чему поучиться в определении ее классовой сущности. Только одна фраза, достойная внимания истинного либерала и антисталиниста: «Сложилось такое понятие о какой-то «оттепели», это ловко этот жулик подбросил, Эренбург…». «Вот мне и Микоян говорит: «Ты знаешь кто такой Окуджава? Это сын старого большевика. А старый большевик был дерьмом, он был уклонистом, национал-уклонистом. Так что, конечно дерьмо…Видимо это наложило отпечаток на сына». Хватит цитат или продолжить?

Поверьте, когда перелистываешь тысячи страниц, пред тобой оживает ушедшее, казалось, в небытие, время, и из мрака забвения неожиданно являются образы некогда живых людей, творивших историю. Ты видишь, как, порой, они мучительно хотели понять не только эпоху, в которой жили, но и самих себя. Да, мой читатель, это так сложно честно признаться себе в том, кто ты есть и что делаешь в этом мире. Необъяснимый зигзаг судьбы, когда своевольный ветер истории вознес тебя на горную вершину власти, и, вдруг, от нехватки «кислорода» начинается «головокружение». Тошнота комком подступает к горлу на глазах миллионов людей, взоры которых обращены к тебе, вершителю их судеб, только что убедившего всех в своем высоком предназначении, необъяснимом для простых людей. И все было так прекрасно!

Но, однажды, проснувшись ранним утром, резко открываешь глаза и чувствуешь, как непонятный, неведомо откуда взявшийся липкий страх начинает заполоняет твою душу, он неумолимо проникает во все тайники сознания, и ты понимаешь, что покой исчез навсегда. Что случилось, почему изменился мир знакомых вещей, все стало каким-то зыбким, нереальным как в тумане, который то рассеивается, то вновь сгущается, растворяя в себе окружающих тебя знакомых людей. Лица их становятся смутными, размытыми и узнаваемыми только по голосам. Эту болезнь в деревне моего детства называли «куриная слепота». Зрение к несчастным возвращалось только после заката солнца, с наступлением позднего вечера, а затем, во владения вступала ночь. Зададим себе невинный вопрос, кого или что мы можем увидеть при свете луны при ее тусклом мерцающем свете? Труден и полон опасности в темноте путь странника, когда полностью теряется ощущение перспективы в избранном направлении движения, которое при солнечном свете уверенно вело тебя «за горизонт». Без осмысленного пути «за черту», где начинается неизведанное, политик невольно запирает себя в пространстве, объективно ограниченном человеческим зрением и способностью к абстрактному мышлению, данному природой далеко не каждому. Как только приходит это понимание, даже на уровне подсознания, появляется неуверенность и страх, парализующий волю.

У такого избранника судьбы развивается политическая «клаустрофобия», он начинает бояться даже выделенного ему природой   жизненного пространства, заполненного им же выбранными соратниками, которых он перестал понимать, и, как следствие, исчезло доверие. Начинается поиск недоброжелателей, тайных врагов, задумавших тебя устранить. В этом случае неминуемо начинается охота на «ведьм», моральное и физическое уничтожение потенциальных противников и лихорадочный поиск выхода из создавшегося положения, и, как всегда это бывает, внезапно приходит осознание своего полного одиночества. Проклятое состояние души путника, застигнутого метелью в бескрайней заснеженной степи, где на сотни верст ни единого огонька, ни одной человеческой души.   Рукотворный хаос неминуемо становится неконтролируемым, предчувствие Смуты окончательно парализует волю умевшего еще недавно побеждать человека. Это означает лишь одно – время вождя, диктатора, политического деятеля, покорившего некогда своей волей и интеллектом вершину власти – закончилось. Начинается агония, мучительная, неприглядная, которая почти всегда усугубляется неспособностью посмотреть на себя со стороны и мужественно смириться с изменившей тебе судьбой. Исторические сумерки растворяют под покровом наступающей ночи былую дневную славу политика. Наступает грустное время сочинения мемуаров и ожидание выхода в свет, написанной кем-то твоей биографии, где, как всегда, все переврут, нафантазируют в зависимости от платежеспособности заказчика. Хорошо, когда этим заказчиком являешься ты сам или твои дети, а если потомки тех, кому ты подрезал страховочный трос при восхождении на сверкающую вершину власти.

В том, что с неизбежностью происходит с политиками, пребывание во-власти которых реально не ограничено конституцией, нет ничего необычного, так устроен этот, периодически стремящийся к «монархическому» правлению, мир. Установившийся порядок единовластия не может быть вечным, он постоянно взламывается приходящими на смену поколениями, которых не устраивают возведенные «редуты» на их пути восхождения во власть и достижению ее вершин. Новые честолюбцы преодолевают искусственно созданные предшественником преграды, расчищают завалы и мощным «селевым» потоком устремляются в многочисленные структуры государственного управления, перестраивая их под себя и новые вызовы времени. Будущее всегда принадлежит более молодым, идущим за нами, это аксиома, но дорога у них своя. И дай Бог, чтобы она вела не только к эфемерной славе удачливых политиков, но и нас с вами, в даль светлую, где в мареве летнего солнечного дня наплывают на странников, заблудившихся в своей судьбе, золотые купола Храма Божьего, как воплощение вечной веры человека в спасение и надежду на справедливое будущее на нашей грешной, но такой прекрасной земле. Помните у Владимира Высоцкого: «Купола в России кроют чистым золотом//Чтобы чаще Господь замечал» Я радуюсь каждому восставшему из пепла Храму в моей стране, верю и в возрождение наших душ, очищенных от скверны безбожия, и пусть волнующий православных колокольный звон церквей плывет над Россией, радует и сопровождает нас, чей путь по жизни так не прост.

«Мавры» не вечны! Но вечно стремление к власти.

Было, пожалуй, еще одно качество, которое положительно характеризует Хрущева как человека и руководителя – общительность. Он, в отличие от Сталина, не представлял себя вне постоянного контакта с людьми. Тот был классический вождь постреволюционной формации, гениальный стратег, мыслящий глобальными категориями, и, сегодня это уже понятно всем, не потерявший многих своих выдающихся способностей государственного деятеля до преклонных лет. Повседневные мелочи бытия, прошу не путать с «мелочами» в политике, его мало интересовали – все было брошено, как и человеческие жизни «подданных», на алтарь создания великой Державы.  Без которой, как выяснилось сегодня, немыслимо сохранение исторической России. Это он понимал лучше других вождей Октябрьской революции, в том числе и Ленина, и жизнь его была посвящена служению поставленной цели. Но его эпоха, как считали бывшие соратники, канула в прошлое. Мавр свое дело…! Мавру помогли уйти!  Теперь уже на правах победителей они диктовали условия капитуляции старой гвардии, посмевшей поднять голос против нового избранника судьбы. После изгнания из Президиума ЦК и партии Молотова, Маленкова, Кагановича, и «примкнувших» к ним лиц, а также отправив в отставку потенциального Бонапарта, а затем и Булганина, заметно усилилось стремление Хрущева к единовластию. Что было вполне естественным и логично вытекало из принципов и традиций, заложенных большевистской партией в основу политическую системы власти.

Чтобы смягчить восприятие неизбежного и желанного возрождения культа уже своей личности, он ввел в практику приглашение в воскресные дни на госдачу в Огарево членов обновленного Президиума ЦК с женами. Конечно, такая благожелательность была не случайной. Сталин, как известно, приглашал к себе на ближнюю дачу «соратников» только по вечерам и без жен, что крайне осложняло их семейную жизнь, которой, по сути, не было. Только служение, все остальное прочь и это не обсуждалось.  После смерти 9 ноября 1932 года жены, над вождем довлело проклятие одиночества, и оно было невыносимым. Забывался в работе и сожалел, что в сутках только 24 часа. Вдовец, как откровенно характеризовал он свою семейную жизнь в одном из писем к матери, считая, что судьба обрекла его на горькую участь. Но страдали, и это очевидно, все, кто, так или иначе, был с ним рядом последние двадцать лет, в том числе и дети, лишенные материнской любви и заботы. Думала ли психически неуравновешенная Надежда Аллилуева, взяв в руки пистолет, о детях и о любящем ее муже, на какую муку она обрекает их своей смертью?  И почему любовь к ним ее не остановила. Вот уж поистине чужая душа потемки!  Нам никогда уже не узнать всей правды случившейся трагедии, которая имела последствия для всей страны. Бог с ними! Они все уже в мире ином, поэтому оставим их настрадавшиеся в земной жизни души в покое.

А мы с вами вернемся в незабываемые 50-е годы, когда был дан старт уничтожению Советского Союза, о чем не ведали ни устремленный в коммунизм Никита Сергеевич, ни остальные члены Президиума ЦК КПСС. Они искренне собирались строить светлое будущее, ни на миг не сомневаясь, что это сделают – коллективная мудрость ленинского ЦК и партии под их руководством, непременно приведет страну Советов к победе. Получалось же у Сталина, а они чем хуже.  На эту вдохновляющую идею в те годы добросовестно трудился и молодой уральский прораб, делая успешную карьеру на стройках Свердловска и, между делом, приобретал бесценный опыт «работы с документами».  В это же самое, бурлящее от энтузиазма молодежи время, расправлял плечи на ставропольских просторах «Горби», проходя школу жизни в комсомоле, а будущие молодые реформаторы тогда еще старательно учились писать в горшочки, вызывая слезы умиления у чадолюбивых родителей. К, слову, не только не обделенных милостью тоталитарной власти, но и обласканных ею, на которую их деточки, в борьбе за огромные материальные активы не «эффективного» Советского Союза и желания заслужить поощрения наставников из-за «бугра», навешают всех собак. Все-таки удивительные «загогулины» выписывает, порой, история. Каждый из будущих советских «Геростратов» шел по жизни своей извилистой дорогой, набираясь опыта альпинистского восхождения на вершину власти в СССР, и покорив ее, они сошлись в смертельной схватке за право лишь одному остаться под солнцем — другому места там не было. И, ради этого пьянящего чувства восторга, осознания, что между Богом и тобой никого нет, они уничтожили страну, обесценили труд и ратные победы сотен миллионов своих соотечественников, с удивительным равнодушием и цинизмом предав их память.

Но до этого безумия было еще целых тридцать пять лет и ничто не предвещало в годы моего детства самой страшной за всю историю России катастрофы, которая полностью сломает жизнь любимой страны. Ведь все хотели, как лучше! Этого же искренне желал и Хрущев, укрепляя свою власть в партии и государстве. Демонстрируя демократичность и доброжелательность, открыто давал понять своему окружению, что им нечего бояться – он, в отличие от Сталина, другой, человечный. Убежден, большинство понимали его хитрость – наивных людей «на верху» не было, но таковы были принятые ими правила игры. Иногда летом он расширял круг участников, приглашенных на воскресный отдых на правительственную дачу в Семеновском, что по Каширскому шоссе. Кроме ближайшего окружения, за общий стол по-братски садились союзные министры, депутаты Верховного Совета СССР, знатные рабочие и колхозники из Москвы и Московской области, разумеется, деятели науки и культуры, и послы зарубежных стран с женами и мужьями. По свидетельству многих атмосфера была простой, непринужденной и все ощущали себя членами большого, дружного коллектива. Конечно же, в центре внимания был хлебосольный новый хозяин Кремля, который просто излучал энергию и доброжелательность, сыпал налево и направо шутками и прибаутками, вызывавшими общий смех. Никита Сергеевич нравился в те годы многим своим выдвиженцам, с кем он задумал проводить реформы.  У него были основания чувствовать себя победителем, в его руках была власть над огромной, бурно развивавшейся страной, менявшей свой облик на глазах.

«И вечный бой..!»

Хрущев по своей энергетике был человек действия, реформатором, точнее будет сказать, стихийным реформатором. Его постоянно обуревали какие-то идеи, ему вечно хотелось что-то менять, перестраивать в системе управления народным хозяйством и партией. И, очертя голову, он бросался претворять их в жизнь, вовлекая в свои авантюры всю страну. Нет ничего опаснее для дела, чем дурак с инициативой – старая, веками проверенная истина, актуальная и в наше время. Но Никита Сергеевич не был тем, кого в народе так величают, это был весьма неглупый от природы человек, имевший незаменимый опыт практической работы на «земле», в отличие от многих партийных руководителей, выросших как Маленков, в аппарате.  Он видел несовершенство системы управления, тормозившей промышленное развитие, понимал, что нужны новые стимулы для роста производительного труда на всех уровнях, коль отказались от страха кнута в руках органов безопасности. Видел, но не понимал, как это нужно сделать, а советоваться со специалистами, в отличие от Сталина, не любил, полагая, что тем самым уронит свой авторитет. Он все больше отдалялся от членов Президиума, перестал обсуждать с ними свои идеи – в роли консультантов выступали его хорошие знакомые и близкие родственники. Сталин же без устали учился всю жизнь и не боялся потерять авторитет в глазах профессионалов, получая при таких беседах необходимые для принятия правильных решений знания, а его преемника, «догадывавшегося» о своих слабостях, больше заботила внешняя сторона дела.   Еще чего не хватало – судьба вознесла его на вершину власти, сегодня он корифей и генератор идей!

Ему легко давались очевидные решения, когда не нужно было особенно ломать голову – помогала смекалка и многолетний опыт практических лет. Но, чем дольше Хрущев находился на вершине власти, тем   очевидней становилось, и не только ближайшему его окружению —  у первого лица не хватает не только системных, а порой, и элементарных экономических знаний, не говоря уже о стратегическом мышлении, он полный профан в вопросах теории социалистического строительства и внешней политике. Будем объективны – неучами в этой области знаний в руководстве КПСС были многие, за редким исключением.  После смерти Сталина уже никто, как не изощрялись, не могли научно обосновать перспективу коммунистического будущего, и эта «куриная» слепота в конечном итоге обесценила опыт первых десятилетий созидания нового общества, а по сути, новой в истории человечества цивилизации, альтернативной североатлантической. Но винить здесь некого, при пещерном состоянии общественных наук в СССР сложно было ожидать что-нибудь другое. Вульгарное толкование марксистской теории, созданной по признанию самого Маркса исключительно для европейских высокоиндустриальных стран второй половины девятнадцатого века, не могло не привезти к рождению чудовищного догматизма в теории и практике социалистического строительства в СССР.

Попытки компенсировать свою безграмотность решительностью и административными мерами, благо неограниченная власть позволяла, приводили неизбежно к анархии, потому что ни одна из предложенных им реформ не доводилась до логического конца. Первые же неудачи вызывали у него приступы гнева и, являясь человеком настроения, изменявшегося не один раз в течение дня, он начинал тотчас искать виновных и бесконечно корректировать ранее принятые решения, и тем самым все окончательно запутывал. Любая инициатива Н. С. Хрущева, как и положено в деяниях выдающегося деятеля партии, всегда сопровождались громом пропагандистского барабанного боя, а заканчивались, как правило, в тиши кремлевских кабинетов.  Государство же несло недопустимые потери из-за болезненного самомнения новоявленного «верного ленинца». Неудачи подстегивали его стремление доказать всему миру, что Сталин ему в подметки не годится, он превосходит ненавистного вождя во всем, даже в мелочах. Не осознаваемый им комплекс неполноценности недоучки так и не будет преодолен до конца жизни, и надиктованные им на магнитофон воспоминания, тому убедительное свидетельство.  Чем очевиднее будут провалы в экономике, государственном строительстве, ошибки в работе с кадрами, тем более жесткой и разнузданной, другого определения я не нахожу, будет критика «мертвого льва» — ведь ответить достойно опьяневшему от власти бывшему «ученичку» тот уже не мог. «Соратники по борьбе» подсуетились и помогли ему «своевременно» уйти в мир иной, развязав тем самым себе руки в борьбе за престол и земную славу. Хрущев, став Первым секретарем ЦК КПСС, осуществил свое самое сокровенное желание, но почить на лаврах было рано, он прекрасно понимал – решающая схватка за власть еще впереди. Да, бывший «приятель» Лаврентий Берия устранен и, неожиданно для заговорщиков, легко; самого способного из них погубила самонадеянность. Она же погубит и Никиту Сергеевича, но это произойдет через десять лет, а пока, на его пути стоял Маленков, с которым наш честолюбец тоже предусмотрительно «дружил» много лет.  В последний год жизни Сталина, а точнее, после 19-го съезда ВКП(б), где он выступал с отчетным докладом, именно этот политик воспринимался номенклатурой и народом, как преемник на посту Председателя Совета Министров СССР. Его слово на заседании Президиума ЦК было последним и что самое неприятное для «недоброжелательных» соратников, оно было не самым глупым. Многие проблемы, стоявшие перед страной, он понимал значительно лучше других — сказывалась многолетняя сталинская выучка.  Того не зря величали «великим Учителем», не знаешь — научит, не хочешь – заставит.  Выбор для маневра ученики имели небольшой — суровый и требовательный наставник всегда держал в руках указку, которой, особенно не раздумывая, пользовался по мере необходимости.  Ошибка нового главы Совмина была очевидна — он недооценил силу и амбиции созданного с его же участием партийного аппарата, полагая, что верховная власть достанется ему по наследству от Сталина без боя.  Вождь постепенно приучил всех в конце 40-х годов к тому, что принципиальные вопросы развития страны и наиболее важные кадровые назначения обсуждаются с ним, текущие же вопросы жизни страны решаются в правительстве.

Партия же в лице своего аппарата в