Перед вами продолжение выдержки из рукописей «Между прошлым и будущим» и «Поговори со мною, мама», автор которых ветеран журналистики Сергей Николаевич Рунов.
***
Мой самый главный редактор
Весной 1977 года мне, в ту пору литературному редактору издательства, предложили перейти на работу в журнал «Журналист», и я призадумался: как-то меня в редакции профессионального издания встретят? Сомнение гнездилось не столько в моей заниженной самооценке, сколько в нежелании «не соответствуя, соответствовать». У меня не было боязни испытания, с которым не справлюсь, но было предубеждение к журналистам, их бесцеремонности и верхоглядству, к тому, что, наверное, подразумевал Достоевский, когда говорил: «Журналистика – враг литературы».
Однако мои опасения оказались напрасными. На 11-м этаже издательства «Правды» по адресу Бумажный проезд, 14 я был принят, как свой среди своих. «А, парень с Тишинки», – приветствовал меня главный редактор журнала «Журналист» (одновременно член редколлегии газеты «Правда» и секретарь Правления Союза журналистов СССР) Владимир Прохорович Жидков. Он сразу дал понять, что ратует за реалистический подход к окружающей действительности, но не приемлет авторского пренебрежения к нашим читателям, которое проскальзывает в иной публикации: «У этих газетчиков две мании – величия и преследования; с одной стороны, мы чернорабочие чернорабочих, а с другой – короли в изгнании». И чтобы в работе «у нас» заладилось, попросил, как Жеглов Шарапова, запомнить несколько правил: «Первое – не «балдей» перед фактами; второе – мы не прокуроры и разговор о наших товарищах по профессии должен быть доброжелательным, даже в тех случаях, когда газетчик, нуждается в поводыре; третье – цитируя, не вырывай фразу из текста, но дай представление о материале в целом, чтобы к цитате было доверие; четвёртое – получив ответ на первое «почему?», задавай его ещё и ещё, стараясь наконец-то отыскать ответ, который «почему» уже не вызовет».
В небольшом коллективе редакции, примерно в 20 на всё про всё человек, не надували щёки, но будоражили умы. При этом не употребляли слов «творчество», «вдохновение» и прочей высокопарной ерундистики. Здесь, где готовили к печати тиражом в 110 тысяч экземпляров достаточно красочный и довольно объёмный, в 80 полос при формате 84х60 1/8, ежемесячный журнал, не ощущалось ни богемной инфантильности, ни рабской суеты.
Здесь на страницах не придавались безудержному восхвалению и праздным излияниям, не допускали пустопорожние самоотчёты, а спокойно делали дело: аргументированно анализировали практику журналистского мастерства и показывали образцы раскрытия тем. Самое сногсшибательное, что здесь увлекательно проводили летучки, заседания редколлегии и даже… партсобрания.
Все мы по жизни испытываем потребность в ведущем, который всё видит-не обидит. Каждый мечтает иметь мудрого и справедливого руководителя. Однако авторитетом для журналиста станет лишь тот, кто вдобавок умеет писать и править. В лице нашего главного был именно такой редкий случай: он с полным правом обеспечивал интеллектуальное и моральное лидерство. Ему, выходцу из саратовской глубинки, прошедшему за счёт собственной незаурядности все ступени журналистской и партийной работы от районной газеты до отдела пропаганды ЦК КПСС, удавалось вести редакционный корабль по курсу здравомыслия между опасными рифами демагогических указаний сверху и разнузданного дилетантства снизу.
Субтильный, он не лез на рожон, но, как подвижник, внушал.
«Я понимаю, – случалось ёрничал, – что автору кормиться надо. Но не трепещу подписать этот материал. Даны нескромные оценки, не скромно автор подает себя, хоть памятник заказывай при жизни. И потом есть факты, о которых писать нельзя, ибо нет урока».
Сам Владимир Прохорович, перлы которого я незаметно записывал, одаривал нас уроками профессионального подхода к делу и, прежде всего, в доказательности и точности материалов. Если не убедительно или не проверяемо – исключить, повторял он, вычёркивая и приговаривая, что самым жёстким у главного редактора должно быть перо. «А то, – отмечал, – слишком диалектичность развилась: «Речка движется и не движется, песня слышится и не слышится». Так да или нет?».
Каждую статью он убеждал давать как цельное законченное произведение, в котором главное – мысль. И для этого устраивал тому или иному сотруднику редакции «допрос с пристрастием»: «Надо заглянуть в душу человека», – пишите вы. Правильно. Но зачем заглядывать? Для чего? Объясните. Не можешь, автор, объяснить, – не пиши. Прежде чем писать, научись мыслить. И доказывать не документами, цитатами, а собственными размышлениями. Нужно спорить, а не вещать-припечатывать».
Вот с такими, отнюдь не «программными», установками я взялся за подготовку первых своих серьёзных материалов. И если Жидков стал моим главным по жизни редактором, то пригласивший меня к себе в отдел Сергеев – наставником. Этот энергичный и волевой журналист оказался уроженцем моей родной Тишинки и умельцем убеждать в чём угодно любого. Для него не существовало преград.
«Будь самим собой и народ к тебе потянется», – «наставлял» Валентин Михайлович, с которым мы вдвоём занимали отдельную комнату. Лично он, как магнит, притягивал к себе людей, с которыми знакомил, но не допускал панибратства, в частности, обращения «Михалыч», ибо «не дворник». Однажды к нам вошёл, с ним расцеловался и мне протянул руку… Борман из «Семнадцати мгновений весны» – Юрий Визбор, с которым Сергеев встречался ещё на Курилах. Впрочем, он всюду с кем только ни пересекался, а потому редко сидел на рабочем месте. Тем не менее в просветы присутствия помог мне уже к июлю написать и сдать редколлегии напечатанную затем в сентябрьском номере за 1977 год объёмную статью, после которой пошло-поехало: командировки, публикации.
«Красиво жить не запретишь, но помешать можно, – предупредил на летучке редакционный люд Владимир Прохорович Жидков, когда наступило время окончания спокойного брежневского правления, андроповского закручивания гаек и холуйского введения во всех центральных изданиях, кроме нашего, амбарных книг учёта прихода-ухода сотрудников. – Вопрос о своевременном прибытии на работу рассматривайте, как уважение к себе. А попытку отбиться от замечаний главной редакции, скажем, от её требований сократить рукопись, будем расценивать, как недисциплинированность или неуважение к людям». В этом был весь наш главный, который ни при каких обстоятельствах не опускался до мелкотравчатости, в любые времена не допускал склок и скандалов, сотрясающих тогда соседние редакции, и направлял внимание только на дело.
В редакции по-прежнему просеивали всю информацию через сито здравого смысла, чурались заёмных мыслей и не терпели «индюков журналистики». Главный редактор считал, что из них «выпирает брюзжание». «Когда при формировании номера, – сказал он однажды, закольцовывая обсуждение на планёрке, – от кого-нибудь из нас слышите: «Я же в этом понимаю, знаю, что именно так, а не иначе», тогда надо говорить: «Выпей воды». И беспощадно зарезать пижонские разглагольствования на полосе о нашей профессии. Кстати, хочешь быть журналистом, – жди, что будут доставаться шишки, как её атрибут. Ведь идёшь впереди, что, однако, не значит, что ты такой умный.
В 1985 году, когда Горбачёв, коверкая русский язык, затеял в стране болтовню, именуемую перестройкой, у меня возник настрой бросить свою писанину из-за… безнадёжности словесных усилий. И моё желание, согласно известному тосту, совпало с возможностью. Возглавивший к тому времени аппарат Правления Союза журналистов СССР Зубков Иван Алексеевич, как член редколлегии «Журналиста», зная меня по публикациям в журнале, предложил мне с подачи главного редактора Жидкова Владимира Прохоровича перейти к нему на должность заведующего отделом учебно-методической работы. И я без ложной скромности посчитал себя пригодным для этого объективно нужного, хотя и скучно названного дела: как-никак получил в профессиональном издании журналистский опыт, а, следовательно, и полное право его передавать. Смущало лишь отсутствие навыка, пусть и наживного, «рулить», в смысле руководить, и потому не постеснялся обратиться к Жидкову за советом.
«Быть руководителю сладким нельзя – съедят, горьким тоже – выплюнут, но попробуй, – благословил, не скупясь на доверительность, Владимир Прохорович. – Если продолжишь работать на совесть, то станешь для подчинённых образцом отношения к делу. Только не вступай ни в какие коалиции и не откровенничай, не отступай при неудачах и не перекладывай ответственность. С коллегами с мест – не качай права, стремись их понять и убедить, что у них неважно получается: мол, вижу и сочувствую, что вам трудно, поскольку условий нет, однако и так, согласитесь, работать нельзя. Старайся изучить и использовать сильные и слабые стороны подопечных, и без придирок по мелочам требуй с них порядка, ибо каждый должен оправдывать зарплату. При этом не делись воспоминаниями и не ссылайся на свой опыт – люди не любят назидательности» …
Формирование сплочённого и творчески инициативного, не упрекаемого в заскорузлом чиновничестве отдела продолжалось на протяжении года. Мы скрупулёзно подбирали друг к другу сотрудников, пока не стали командой единомышленников, которая заработала слаженно и результативно. Так, разработав «Положение о порядке аттестации творческих работников редакций», её и провела. Или, подготовив с помощью специалистов Института повышения квалификации работников печати методические пособия, организовала по ним при Правлении СЖ СССР ежемесячные курсы районных газетчиков из российской глубинки. И это помимо постоянного участия в работе выездных семинаров журналистов и их творческих объединений. В марте 1987 года я уже мог спокойно «оставлять на хозяйстве» отдела свою надёжную заместительницу, когда сам участвовал, как делегат, в работе V1 съезда Союза журналистов СССР, на котором был избран в состав Правления СЖ.
Сергей Рунов, член Союза журналистов Москвы
(продолжение следует)