Перед вами выдержки из рукописей «Между прошлым и будущим» и «Поговори со мною, мама», автор которых ветеран журналистики Сергей Николаевич Рунов.
В детстве автор учился с ним в Воронежском Суворовском военном училище – одном из первых девяти суворовских училищ, созданных постановлением 1943 года с припиской Сталина: «По типу кадетских корпусов». И, хотя не стал военным, получил, как все ребята в форме с алыми погонами, закалку СВУ, что, по мнению суворовца-космонавта Джанибекова, фундамент так фундамент, прочнее не бывает.
До распада СССР он работал в редакции журнала «Журналист» и в Правлении Союза журналистов страны, а после – в Администрации Президента Российской Федерации в Кремле и в Аппарате Правительства РФ в Белом Доме, в частности, руководителем пресс-бюро–заведующим сектором Президентского Центра оперативной информации и советником Первого заместителя Председателя Правительства. Ему довелось общаться со многими интересными людьми и у него есть, что вспомнить…
***
«А мы будем жить!»
Мне изначально повезло. Вопреки утверждению, что «везёт тому, кто сам везёт», я, естественно без собственных усилий, родился в центре Москвы, и что не менее важное,– в благополучной семье у любящих друг друга родителей.
Впервые они увиделись 22 мая 1942 года, когда Москва ещё напоминала прифронтовой город. Он в тот день спешил из увольнения и, заскочив в Центральную аптеку заказать лекарство для тяжелобольной сестры, бежал в метро по ступеням станции «Дзержинская», где и встретился случайно взглядом с удивительно красивой девушкой. Она возвращалась с дежурства в той самой Первой аптеке и была усталой, но всё-таки приметила, что этот симпатичный высокий военный вдруг на неё уставился и молча за ней увязался. Им, слава Богу, оказалось по пути, и он сопроводил её до дома в подмосковном посёлке на станции «Тайнинская», неподалёку от которой дислоцировалось его воинская часть. Так и познакомились, начали встречаться, а спустя полгода расписались…
Ей тогда было 18 лет, и она, вчерашняя подмосковная школьница, одноклассники которой сплошь полегли на войне, второй год училась в Московском химико-фармацевтическом училище, где три дня в неделю отводились на занятия, а остальные дни отдавались практике – работе в Центральной аптеке.
Ему, москвичу, было 25 лет. Он уже отслужил срочную в армии. Вернулся домой за полгода до войны, а как только она началась и прозвучало «Вставай, страна огромная!», – откликнулся на призыв к спортсменам собраться на стадионе «Динамо». Через отбор и переподготовку для выполнения разведовательно-диверсионных операций он попал в специальное, ставшее легендарным подразделение, бойцы которого минировали столицу и ближайшие к ней подступы, взрывая перед танковыми колоннами противника дорожное полотно, выполняли задания в тылу врага и осуществляли связь с партизанскими отрядами.
Недавно я убедился, что на фасаде новой динамовской арены сохранена мемориальная доска: «ЗДЕСЬ на стадионе «Динамо» в суровые дни Великой Отечественной войны 27 июня 1941 года из спортсменов-добровольцев были сформированы первые отряды Отдельной мотострелковой бригады особого назначения /ОМСБОН/ героически сражавшиеся на фронтах и в тылу врага с немецко-фашистскими захватчиками». И ныне сам храню среди наград отца его нагрудный знак отличия «Ветеран ОМСБОН».
– А каким тогда папа был? – однажды спросил я маму.
– Зрелым человеком. Внешне открытым – душа нараспашку, но внутренне сдержанным. О смерти сестры лишь молвил: «Татьяна приказала долго жить». И никогда не рассказывал про свою секретную службу, так как давал подписку о неразглашении государственной тайны, не имеющей срока давности. Только через много послевоенных лет я узнала, что он минировал Москву и участвовал в параде 1941 года на Красной площади, вылетал за линию фронта и прыгал с парашютом к партизанам…
— Я знаю, что «любовь нечаянно нагрянет» и помню, как папа, бравируя успехом, шутил: «Женитьба – это лотерея». Но с твоей-то стороны, не было ли это всерьёз безрассудством? Чувства чувствами, а выйти замуж в разгар войны за постоянно подвергающегося смертельной опасности человека для 18-ти летней по существу девчонки разве не риск?
– Я об этом даже не думала. И, переехав в центр Москвы на Тишинку – в Чухинский тупик (ныне переулок Красина) к свекрови Аграфене Аксёновне, с которой разделили жильё по комнатке-клетушке в коммунальной квартире одноэтажного деревянного без удобств дома, – принялась без оглядки на страхи обустраиваться. Ходить за водой к колонке, приносить из сарая дрова, топить печь…
– С бабушкой Грушей быстро поладили?
– Конечно. Ведь это была, сам знаешь, добрая, непритязательная и уживчивая женщина. Как и моя мама, жила только своим трудом и предельно самостоятельно – ни на кого бытовые заботы не перекладывала. Она тоже была портнихой и изо дня в день, без выходных-проходных сидела в своей келье за швейной машинкой «Зингер» – кроила-строчила… Своим постоянным в доме присутствием внушала основательность и надёжность в том, что нас окружало. У неё, оптимистки по натуре, не выключалась чёрная тарелка радиоприёмника, по которому передавались сводки с фронтов и важные сообщения правительства, транслировались песни для поднятия духа. В драматические для Москвы дни октября 1941 года она твёрдо отказалась эвакуироваться из столицы – решила не бросать дом и родные могилы мужа и дочери на Ваганьковском кладбище. Только исполнила приказ «Ничего не оставлять врагу!» – сожгла семейные фотографии и документы.
– А ты какой вклад в общее дело «Всё для Победы» внесла?
– Получив по окончании своего училища в 1943 году специальность помощник провизора, я была направлена в эвакуационный госпиталь № 4632, который во время осадного положения Москвы входил в состав действующей армии. И целый год здесь неустанно служила-работала – вплоть до твоего рождения.
– Знаю, что меня, родившегося за 9 месяцев до Победы, Серёжей назвали в честь боевого товарища папы – Сергея Блохина, чемпиона Москвы по боксу, расстрелянного немцами при десантировании. А как произошло главное для меня событие «в августе 44-го»?
– Родила я тебя в знаменитом первом специализированном роддоме России на 2-й Миусской улице. Рядом два новорождённых бутуза у женщин с фронта умерли, а ты, на вид хлипкий, выкарабкался. Всё-таки крепеньким родился. Бабушка Груша сшила тебе из папиных кальсон тёплые пелёнки и туго пеленала, чтобы ножки были прямые. Бывало возьмёт тебя на руки, прижмёт к себе и повторяет: «А мы будем жить, а мы будем жить!»
– Ну и как же мы стали жить? Если я в твоём архиве нашёл стихи:
«Натягивались нервы до предела,
Как стропы парашюта у земли…
Пусть с ранней сединою, но живые
За всё на свете отвечаем мы».
–Жить после войны стали с каким-то необыкновенным желанием, если не сказать, – азартом. Сердце сжималось при виде обступивших нас горестей и трудностей, но учащённо билось от захватывающей дух перспективы самой жизни. Мы дорожили отпущенными днями, стремились не тратить их впустую и всегда радовались тому, что у нас есть. Вот и желанным, как ты, родился в 1948 году твой брат Саша.
– К слову, о событиях: в том же году вышла в свет повесть командира отряда партизан Медведева «Это было под Ровно», которую ты мне, ещё не знающему букв дошкольнику, вслух читала. Она стала моей первой и самой любимой книгой – до сих пор у меня хранится. Её автор, в отряде которого наш папа лично знал многих, в предисловии написал: «Если после войны, – сказал мне как-то один из героев этого повествования, Николай Иванович Кузнецов, –мы будем рассказывать о том, что и как делали, этому едва ли поверят». И опубликовал предсмертное письмо названного легендарного разведчика: «Пусть знают фашисты, что… невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце».
– Значит, нужные книжки мы в детстве читали, значит, правильно нас воспитали. Вот и ваш отец прежде всего следовал своему наказу «Будь человеком!»– сам был Человеком с большой буквы. Недаром его племянник Слава однажды юнцом выпалил то, что у взрослых вертелось на языке: «Дядя Коля единственный, кто готов жить в коммунизме».
– Воистину, папа был во всех отношениях удивительный, по-настоящему достойный и красивый, но, отнюдь, не плакатный человек. Просто на зависть женщин двора, где все жили на виду и ничему не поражались, он не пил, кроме как немного по случаю или на праздник, не курил, не ругался матом и буквально всё умел и делал собственными руками. При этом был душой любой компании и грозой хулиганов – на моих глазах скрутил одного из них, выхватившего нож. В нашем у Тишинского рынка переулке, в котором гоношились урки и кучковались великовозрастные голубятники, он пользовался непререкаемым авторитетом – зачастую по зову соседей разнимал драки, растаскивал дебоширов, увещевал и стыдил пьяниц. Мы им гордились и за него боялись. Моё уважение к нему было безграничным. Для меня он был и по сей день остаётся самым сильным и самым работящим, самым сознательным и…
– И кристально честным. Всегда знала: Николай вкривь и вкось не пойдёт. Всё делал по совести, грамотно. Даже в беде. Как ты помнишь, перед твоим возвращением из армии папа, ремонтируя в новой квартире у бабушки Груши электропроводку, попал под ток высокого напряжения и ему ампутировали руку… Но и тогда, когда едва выкарабкался, он на работе в своём НИИ, где конструировали и опломбировали специальную аппаратуру, отказался числится на прежнем месте и перешёл, раз потерял руку, на другой участок, чтобы и без неё мог справиться с порученным делом. И таким образом получать не милостыню, а заработанные деньги, оставаясь автором множества рационализаторских предложений. Папа по-прежнему, до самой кончины в 1984 году, неизменно пребывал в неунывающем настроении, изливал широкую душу в раздольных песнях и восторженно нахваливал то, что ты, ставшая для него светом в окошке, ежедневно готовила. Он во всех проявлениях любил жизнь. Словно жил за всех своих погибших товарищей…
— 9 мая мы с моей женой Ириной прошли по Тверской улице и Красной площади с твоим и папы портретами военного времени в колонне «Бессмертного полка». Это было потрясающе!
– Вот уж порадовали – прямо бальзам на сердце. Это даёт надежду на общую о нас долгую память. И уверенность, что всё не напрасно было, что у вас, наших детей-внуков-правнуков, всё будет хорошо.
Родимый тупик
Все мы жили, однако, на Тишинке вообще и на Чухинке, в частности – в одноимённом тупике, равноудалённом на 15 минут ходьбы, как от станции метро «Маяковская», так и «Белорусская». И если Москву приезжие ради красного словца обзывали большой деревней, то этот короткий, отнюдь не на отшибе, проулок им, возможно, казался хутором. Наша малая родина была столь мала, что ныне сам диву даёшься: неужели здесь умещалась масса деревянных, причем с палисадниками, домов и сараев? И действительно ли, что это крошечное пространство, в котором жили без телевизоров и холодильников, представляло собой целый мир?!
Детство мне выпало хоть и небогатое, но золотое – с московской дворовой вольницей и летним раздольем загородом у бабушки Лили в Тайнинке. С пяти лет меня папа в свой единственный выходной при всеобщей шестидневной рабочей неделе водил смотреть футбольные и хоккейные матчи на стадион «Динамо», приучал самого умело скользить на «снегурках», прикрученных к валенкам, и бить по мячу с залатанной камерой. В то время неспособность кататься на коньках считалось стыдобой, а умение играть в футбол – ценилось среди ребят превыше всего: это создавало непререкаемый авторитет и, помимо счастья игры, давало, чем я потом пользовался, неоспоримое преимущество.
Естественно, с рождением и взрослением брата, моя вольная жизнь резко изменилась, если не сказать, завершилась. Отныне он стал моей постоянной заботой и нагрузкой. С выходом на улицу я должен был следить за ним, чтобы тот куда-нибудь не влез, и пристроить его с собой, несмотря на разницу в 4 года, в ту или иную команду для игры. Со временем все привыкли, что мы с ним в одной связке, и он не был мне в тягость. Наоборот, переживания за брата на пользу вошли в мою плоть и кровь. И если я не стал, надеюсь, закоренелым эгоистом, то во многом благодаря тому, что он у меня есть.
Первые три класса я с 1951 года учился в мужской школе № 126, окна которой смотрели на Садовую-Кудринскую, а с четвёртого класса, когда перешли на совместное обучение – в 594-ой, до этого женской школе, расположенной впритык к нашему двору. Объединение с девчонками мальчишек несколько облагородило, но не отвратило от влияния улицы.
Послевоенную безотцовщину, которая сплошь и рядом росла бурьяном, воспитывала сама Чухинка, где ребятами верховодили «лбы» из отпетых, успевшие вместо армии побывать в тюрьме, о чём свидетельствовала их метка – татуировка. Пацаны увлекались блатной романтикой и подражали тем, кто цедил сквозь зубы слова и небрежно сплёвывал, с форсом курил и ходил вразвалочку. И как знать, не прибился бы я к уличной шпане, если бы мне не захотелось стать разведчиком, но для начала – военным, и воплотиться тому в действительность вскоре представился случай.
Среди клиенток бабушки Лили оказалась жена крупного военачальника, который в знак благодарности искусной портнихе настойчиво предложил (никто его не просил) направить её внука, то есть меня, на учёбу в Суворовское училище, разумеется, со сдачей экзамена на общих основаниях. И так как в Москве располагалось музыкальное, а не общевойсковое СВУ, я в августе 1957 года приехал с мамой в Воронеж для поступления в местное училище.
Здесь меня, хорошиста по всем предметам, приняли с условием… потери учебного года. Дело в том, что учебные программы в СВУ, где углублённо изучали немецкий язык, и в общеобразовательных школах не совпадали по срокам на полгода, и мне пришлось идти не в третью, а во вторую роту, соответствующую 6 классу, и тем самым не нагонять, а повторять курс двух четвертей. Я сокрушался по этому поводу и, расставшись с мамой, лишь успевшей сводить меня сфотографироваться в суворовской форме, был растерянным среди десятков пар сапог, которые мне приказали чистить…
«Я должен молча, ни пикнув, это перенести»,– сказал себе. Это была очередная «проверка на вшивость» и я ни в одном письме в Москву, ни в едином разговоре на каникулах не пожаловался за три года. «А так тянуло домой, под отчий кров, в родительское тепло! Как хотелось видеть любящие глаза матери, слышать сердитый, но бесценный голос отца, побыть рядом с братом! Желание капитулировать подкатывало под самое сердце, жёстко брало за горло. Но другая сила, видимо, более властная, держала меня твёрдой рукой и вел через страдания», – писал в схожей ситуации драматург Виктор Розов.
Я и сейчас не любитель распространяться о том, что было в «кадетской академии». Хотя и не хочу уподобляться поэту-фронтовику, сказавшему о войне: «Ну что с того, что я там был – я был давно, я всё забыл». Я ничего не забыл, о чём свидетельствуют короткие воспоминания, подготовленные мною по просьбе ребят, для книги к юбилею нашего Воронежского Суворовского военного училища, в котором учился с 1957 по 1960 год.
Мальчишеское братство
Как избирательна память! Из 28 парней нашего дружного 2-го взвода (с сентября 1959 года – 4-й роты Воронежского Суворовского военного училища) я, спустя десятки лет, сходу и абсолютно точно называю 22-х, напрочь забыв, простите ребята, имена и фамилии остальных.
Также выборочно помнятся наши проделки и не наши (будь то старших кадетов или офицеров-воспитателей) нападки… Общим фоном, как само собою разумеющееся, воспринимаются полученные в училище достаточно глубокие знания и основательная физическая подготовка, выработанные у многих достойные человеческие качества, позволяющие в дальнейшем на любом месте высокопрофессионально служить и в ладу с совестью по негласному кодексу чести жить.
Воспитывали нас люди разные – хорошие и не очень, но все тогда, в конце пятидесятых, как правило, прошедшие войну и не имеющие специального для работы с подростками педагогического образования. Неплохой мужик старшина Сафронов подскакивал откуда-то сбоку, больно с вывертом щипал и от бессилия шипел в ухо нашему вратарю Славке, мечтающему о лаврах динамовца Яшина: «Вы почему, суворовец Докудовский, нарушаете…» У нас, пристрастившихся выхватывать фразы из фильмов, сразу находилась реплика, подобная прозвучавшей в кинокартине «Дело «пёстрых»: «Воспитатели… Да я сам кого хочешь воспитаю» …
«Кто сказал из ребят,
Что здесь жизнь словно мёд?
Эту дурь из тебя
Выбьют в первый же год».
( Тут и далее – песня из телесериала «Кадетство»)
Явной дедовщины (внутри взвода, роты) в то время не существовало, да и среди практически одногодок её в принципе не могло быть, но кадеты старших рот всячески демонстрировали младшим своё превосходство, а при случае и притесняли их. «Сосы, будут понцы – сюда, а не то каждому третьему», – так какой-нибудь бугай из «старичков», стоя у дверей столовой и показывая за пазуху, сулил шкетам болезненную экзекуцию в виде «пиявок» за отсутствие «оброка» – лепёшек. В ответ младшие умыкали со столов старших неположенную им горчицу, намазывая её на припрятанные в гимнастёрке кусочки черняшки…
Мы постоянно хотели есть, нередко разыгрывая между собой скудные порции на пальцах, и чутко улавливали исходившую извне опасность, были настороже. «Выиграете – прибьём», – неоднократно я, как капитан футбольной команды своей роты, слышал отнюдь не пустую угрозу от капитана старших соперников, когда мы перед матчем на виду судьи и болельщиков пожимали, согласно правилам соревнования, руки. В такой ситуации как-то нас от побоища после игры в нашу пользу спасла выпускная седьмая рота – заступилась…
«Это кадетка по жизни спасла меня, – признался мне недавно по телефону в День Победы выходец из нашего взвода Олег Морозов, поддерживающий связь и не пропускающий традиционных встреч с бывшими суворовцами Вж СВУ (впрочем, бывшими суворовцы по определению не бывают), – а то наделал бы непоправимых ошибок…»
Воистину суровая действительность закаляла нас, но и мы сами в этих условиях вырабатывали в себе волю. Например, когда были маленькими, бегали в санчасть и добровольно пили противный для всех детей мира рыбий жир. Просили столовую ложку этой жидкости и с напускным удовольствием опрокидывали при свидетелях в рот. Или, будучи постарше, с улыбкой, хотя и с пересохшим горлом, пробегали в жару после тренировки на футбольном поле «Придачи» мимо манящей … водоколонки.
«Прорвёмся!» – стало первым нашим девизом, тогда как пожаловаться – последним, за гранью дозволенного, поступком. Собственная установка – никогда не ныть и ни в чём не дешевить – превращалась в железное правило, сохранившееся навсегда. По-прежнему, несмотря на то, что времена круто изменились, не приемлю в быту требования «вынь да положь». И возгласы, типа: «Ах, умираю, как хочу пить!», воспринимаю как минутную слабость или эмоцию, схожую с обыкновенным капризом, ответ на который предельно прост: «Потерпи». Так по-суворовски нас учили наставники и прежде всех – новый офицер-воспитатель на образцах из повести Александра Бека «Волоколамское шоссе» о героической защите Москвы в 1941 году.
Преодолеть себя было, как теперь говорят, в кайф. Быть выносливым, умелым и ловким – сплошное удовольствие. А уж пострадать за товарища – самое милое дело. Однажды, стоило несправедливо выгнать одного из нас с урока, как все ребята разом встали за него горой и… объявили голодовку, которая перекинулась на всю роту. В едином порыве мы даже выкатили декоративные пушки, наставив их на штаб и дом офицерских семей…
Конечно, это аукнулось. Тогда-то к нам во взвод и назначили (кажется, осенью 1957 года) офицером-воспитателем жёсткого и весьма неординарного майора… Он считал себя знатоком подростковых душ, проницательным тонким психологом и ставил над нами педагогические эксперименты. То, подавляя волю воспитанника, солдафонским окриком сделает кому-нибудь казарменное – дескать, свой в доску – замечание: «Что вертишься в строю, как проститутка на колу», а то, выпытывая ребячьи тайны, с иным, «интеллигентским», подходцем прикинется ясновидцем – начнёт «угадывать» у кого-нибудь из нас мысли…
Отныне стало невозможно скрытно перебежать из столовой в библиотеку и засесть за увлекательную книгу – рота должна была не только протопать строевым через всю территорию до своего расположения, но и провести поверку. За отсутствующего обычно отдувались все, а сам он позднее подвергался коварным офицером изощрённому, якобы «по просьбе» недовольных, наказанию: скажем, бегу до изнеможения по училищу кругами.
Объективности ради обязан добавить, что майор оставил у нескольких парней с отходчивыми сердцами добрую о себе память, поскольку спустя годы, уже в нашей «взрослой жизни», не прерывал с ними контакты и кое в чём им помогал. Так, при необходимости поддержал на собрании в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза самого, пожалуй, башковитого из нас – Женю Оскольского в бытность студентом, который впоследствии, окончив этот вуз и владея французским, немецким, итальянским, английским, работал на престижном уровне в различных организациях международного характера, в том числе секретарём Советского комитета защиты мира. Но то было потом, в Москве, а до этого, в Воронеже, сложилось неприятное впечатление, что взводный командир относился к нам, как к подопытным «братцам-кроликам».
К сожалению, многое делалось наперекор нашим мальчишеским желаниям. Речь не о стремлении идти в увольнение, когда тебя запихивают в наряд дневальным – служба и без присяги есть служба, где дисциплину и ответственность никто не отменял. Но вот тянет, сделав уроки, вырваться из осточертевших после долгих занятий стен класса на воздух, а ты не рыпайся: со всеми парься ещё три часа, пока не последует команда о завершении самоподготовки. Или хочется почитать-посидеть в уединении на табуретке у своей кровати, однако днём в спальню войти не моги. Наконец, настроился поиграть в футбол, а тебя гонят на гимнастические снаряды, которые подавляющее большинство ребят… ненавидело.
Особо доставалось нам перед парадами. За каждой шеренгой закрепляли конкретного офицера и с раннего утра заставляли под барабанный бой маршировать – чеканить шаг, что лично мне нравилось, а некоторым не совсем: они просили «подковать» их в футбольной рубке, чтобы захромать. Иначе, пока твоя шеренга чётко не пройдёт, – завтракать не отпустят…
Как мы мечтали о… волосах (и потому коробит сегодняшняя мода на лысых), о доме («тот, кто жил и учился, тот, кто рос возле мамы, эту песню простую ведь ему не понять» – пели, своим сердцем прочувствовав цену лишения «родного угла»), о свободе (которую заслуживали больше каких-нибудь гонимых диссидентов). Мы по отдельности расставались с детскими иллюзиями, познавали преимущества спортивной продвинутости и начитанности (благо имелся широкий выбор секций и солидный библиотечный фонд), а все вместе осваивали самую сложную науку – подчиняться, привыкали к тяжести казённой доли и искали истину в споре на затеянном нашим майором диспуте: оправдывает ли цель средства? И пусть тогда ещё не знали стихотворения кадета Киевского СВУ Геннадия Шпаликова (вскоре ставшего сценаристом и автором песни фильма «Я шагаю по Москве») про то, что «родное училище очень надоело», но уже испытали на себе, что за этим кроется. И потому, когда в 1960 году Хрущёв сокращал армию, урезая военные училища, а у ребят нашей 4-й, оказавшейся «переходной» в число старших, роты появилась официальная возможность не продолжать идти по военной стезе – уйти на гражданку, мы, почти все москвичи всех трёх взводов, летом по собственному желанию этим воспользовались и… не стали профессиональными военными.
«Где твои 15 лет
Где мечты, что нам сияли?
Что ты сделаешь, кадет,
Чтобы их не растоптали?..»
Судьба большинства парней одного со мной замеса мне неизвестна. На сегодняшний день знаю, что Дубровский, Лапин, Лясов, Оскольский и Смирнов скончались – вечная им кадетская память. Морозов успешно трудится дизайнером мужской одежды в Москве, Щеглов, поработав проходчиком и горным инженером, преподаёт в институте Прокопьевска Кемеровской области, «первый в нашем списке» Антонов живет на пенсии в своём Новосибирске, Дегтярёв в Нижнем Новгороде, а Киселёв за границей. Двое из взводного мальчишеского братства (а также окончивший МАИ, Военно-воздушную инженерную академию имени Н.Е.Жуковского и всё-таки дослужившийся до полковника, ныне покойный, но незабвенный Саша Попов из третьего взвода нашей роты) стали моими близкими друзьями на всю жизнь.
Это Витя Пименов, который окончил Московский институт химического машиностроения и до сих пор, в нашем уже «за 80» возрасте, находит силы быть не только семье добытчиком – пахать по полной программе, но и нам, с присущей ему душевной щедростью и привязанностью, связующим звеном. И Саша Пашутин, который являясь выпускником Школы-студии МХАТа и народным артистом России, своим искромётным творчеством и отменной спортивной формой наглядно прославляет вскормившее нас, взрастившее Вж СВУ.
Каждый из них, в известной мере благодаря училищу, приобрёл внутренний стержень, стал сильной личностью и показал себя настоящим бойцом во всех обстоятельствах – ни разу за более чем полвека не дал повода усомниться в своей преданности и отзывчивости, верности и надёжности, целеустремлённости и стойкости.
«Потому что у нас все роли главные –
Видишь, мы сидим в одном ряду.
Даже, если у нас дороги разные, –
Всё равно с тобою рядом я иду».
Сам я, куда бы судьба меня ни заносила, какие бы должности ни занимал, всюду и всегда с гордостью нёс в себе кадетское прошлое, прямо-таки ощущал отпечаток суворовского воспитания со всеми его плюсами и минусами.
«Наполним музыкой сердца!
Устроим праздники из буден.
Своих мучителей забудем.
Вот сквер – пройдёмся ж до конца…»
Юрий Визбор
Сергей Рунов, член Союза журналистов Москвы
(продолжение следует)