Как-то, несколько месяцев назад, зайдя на сайт Союза журналистов Москвы, увидела объявление: «Союз журналистов Москвы объявляет международный конкурс для журналистов «Дети войны. Они в неё не играли. Они в ней жили».
А чуть позже открыла другую страничку — «Дети войны — журналисты». Так получилось, что журналистом оказалась я, а мама — тем самым ребёнком прифронтовой Москвы 1940-х. Она, как выяснилось, оставила записки-воспоминания, не говоря о них при жизни. И мне подумалось, что что можно соединить наши размышления разных лет воедино — на правах общей семейной истории. Вот и она…
Дошколёнок
В тот год, когда началась Великая Отечественная война, Леночке Павловой исполнилось семь лет.
Пришла беда. Она началась бессонными ночами воздушных тревог. Налетами фашистских самолетов, сбрасывавших смертоносный груз на театры и музеи, на мирных жителей и их детей. Взрывами упавших бомб.
Беда навалилась тяжким бременем потерь близких и друзей. Принесла разлуку. Разрушила детские мечты.
А враг приближался к Москве…
Тем, кто остались в городе, постепенно превращавшимся в прифронтовой, было трудно. Взрослым помогали мальчики и девочки, которым не суждено было в тот год пойти в школу.
Так московские дети узнали войну.
Грусть и усилие
Любимая подружка Лены, Иринка, уезжала из родного дома вместе с родственниками.
Леночке было грустно. Говоря по правде, то в самый раз было расплакаться. Стоя со всеми провожающими во дворе, Леночка отчаянно пыталась сдержаться и отворачивалась то в одну, то в другую сторону от мамы, бабушки, соседки Марфы Петровны, чтобы они вдруг не увидели ее наполненных слезами глаз.
Вот и уехала Иринка. Далеко уехала. И насколько, неизвестно. Мама сказала: в эвакуацию.
А вот Леночка с мамой никуда не уедут. Они останутся в Москве. Леночка слышала, как на днях Марфа Петровна выговаривала другой соседке, у которой сына призвали на фронт: «Не хнычь, не раскисай, мы здесь в тылу таких, как он, всеми силами поддерживать должны». Леночка запомнила эти слова. И вот теперь не «раскисала». Решила, что раз она в Москве, то Иринке ничего не должно быть страшно. Леночка не знала, что такое «эвакуация», но думала, что оставаясь здесь, дома, будет защищать свою подружку.
Леночка родилась и жила в Москве с папой, мамой и бабушкой на четвертом этаже флигеля, окна которого выходили на Большую Коммунистическую улицу. Папа, Валентин Васильевич, был инженером-архитектором и до войны строил красивые дома, на которые теперь падали фашистские бомбы. И его командировали возводить такие укрепления, чтобы фашисты ни за что не смогли прорваться к Москве.
Что они останутся в Москве, Лена слышала от мамы не раз. Ведь папа на каком-то «чрезвычайном положении». Лена была смышленой девочкой. С ранних лет она знала буквы, цифры, умела читать. Но теперь она узнала много совершенно необычных новых слов.
Любовь и бомбы
Все чаще прорывались фашистские самолеты со смертоносным грузом к столице. В один из таких нелегких дней Елена Антоновна, Леночкина мама, вернулась с очередного собрания жильцов особенно уставшая и озабоченная. Оказывается, общественность домоуправления поручила ей организовать и возглавить дружину по противовоздушной обороне.
Леночка теперь редко виделась с мамой наедине. Их комната в коммунальной квартире стала настоящим штабом. Приходили и уходили знакомые и незнакомые люди. Уточняли по маминым графикам дни и часы своих дежурств по дому. А дом был немаленький – целых два шестиэтажных корпуса.
Леночка понимала, как нелегко приходилось маме: нужно было развести по постам всех дежурных, а потом не один раз за сутки обойти их. Да разве только одно это?
Во время вечерних вражеских налетов Елена Антоновна всегда находилась на главном посту – на крыше. Сколько раз пришлось ей вместе с другими жильцами тушить зажигательные бомбы! И никто из находившихся с ней рядом не помнил случая, чтобы даже в чрезвычайных обстоятельствах ей изменила природная деликатность. Видно, не случайно все жильцы дома уважительно называли ее по имени и отчеству, хотя возрастом Елена Антоновна была значительно моложе многих.
Леночка очень любила свою маму, волновалась, когда та уходила на дежурство. Даже просила взять ее на крышу, на что мама, конечно же, отвечала отказом. Однажды она попросила более настойчиво:
— Мамочка, возьми меня с собой. Я тоже хочу гасить «зажигалки».
— Нельзя, доченька. Ты же легкая, и воздушная волна может сбросить тебя на землю, — ответила Елена Антоновна. – Спускайся-ка быстренько с бабушкой в убежище, — и побежала на пост, на ходу поправляя неудобно висевший сбоку противогаз.
Впервые Лена не послушалась мамы. Следом за ней, через чердак, натыкаясь в темноте на старые доски и ободрав о них коленки, она пробралась к открытому люку. Стало жутко.
— А как же мама, наверное, ей тоже страшно? – заволновалась Лена.
Мысль о маме наполнила юную москвичку безграничной нежностью к ней. Избрав чердачный люк своим наблюдательным пунктом, Лена решила не высовываться, чтобы не попасться Елене Антоновне на глаза.
Однако неудобная поза мешала ей как следует рассмотреть, что происходило вокруг. Был виден кусочек черного неба, да мелькавшие лучи прожекторов. Послышался гул, который вскоре угас.
Тогда, осмелев, Лена встала во весь рост так, что чердачное окно оказалось ей по пояс.
В свете прожекторов она увидела крыши соседних домов и свою улицу. Леночка гордилась, что живет здесь: такая красивая бывала Большая Коммунистическая летом! Высокие деревья, смыкаясь вверху, превращали ее в широкую аллею. Каменными уступами торжественных лестниц спускался к ней величественный храм Мартина Исповедника. Кто такой этот исповедник, Лена не знала, но старинное сооружение с высокими колоннами и широкими лестницами казалось ей необыкновенно красивым. И оно тоже воевало. На одном из его куполов было установлено зенитное орудие, которое стреляло по врагу. На какое-то время Лена забыла, что здесь смертельно опасно. Фантастическими грибами висели в беспокойном московском небе аэростаты заграждения. Неистовствовали в своей преследовательской пляске голубые лучи прожекторов.
Вдруг они скрестились в светящуюся точку, и девочка увидела в ее центре вражеский самолет. Вырвется или нет? Конечно, Леночка не знала, что из таких тисков самолету уже не уйти. Она лишь неотрывно смотрела, как, яростно слепя, они уводили его все дальше и дальше от города… Прошло несколько минут, а может быть, секунд, и Лена вздрогнула, услышав сильный взрыв.
— Ура! Сбили, сбили! – закричала она и в восторге захлопала в ладоши.
Среди многих возбужденных голосов Елена Антоновна услышала Ленин голос. Сначала она подумала, что это ей только показалось. Но, подбежав к чердачному люку, увидела торчавшую в нем детскую фигурку, и все ее сомнения разом отпали. Как ответственный ПВО, она точно знала, что в этот вечер других детей, кроме Лены, в доме не оставалось.
Елена Антоновна и Лена проделали обратный путь вместе. Вошли в квартиру. Электричества не было. Найдя спички, Елена Антоновна зажгла керосиновую лампу. Леночка стояла рядом, не двигаясь с места. При тусклом свете Елена Антоновна разглядела немного испуганные, но благодарные глаза дочери. Мама притянула Леночку к себе, крепко обняла ее. Так они стояли в тишине пустой квартиры, пока не прозвучал голос диктора: «Граждане! Угроза воздушного нападения миновала. Отбой.»
Елена Антоновна не рассердилась на дочку, а только попросила:
— Пожалуйста, Аленка, не оставляй больше бабушку одну.
Леночка все-таки выговорила себе право бывать на крыше. В ту осень и зиму сорок первого года она потушила пять или шесть немецких «зажигалок».
Носки и варежки
С бабушкой Лена дружила. Обычно они проводили вместе целый день, пока мама уходила на работу в поликлинику, и им было очень хорошо. Несмотря на преклонный возраст, Елизавета Михайловна брала работу на дом и вязала для фронтовиков варежки и носки. Леночка садилась около нее на маленькую скамеечку и смотрела, как быстро мелькают спицы в бабушкиных руках. В эти моменты она даже забывала, как голодна. Ей тоже хотелось научиться вязанию. Однажды она решительно сказала:
— Бабуля, давай вязать вместе. Я буду тебе помогать выполнять норму.
— Это трудно, и нужно терпение, — ответила Елизавета Михайловна.
— Я буду очень стараться. И не стану плакать, если у меня не сразу получится, — Леночка серьезно смотрела на Елизавету Михайловну. – Ничего не говори маме, пусть это будет моим секретом. А когда я научусь вязать по-настоящему, как ты, бабуля, тогда сама ей об этом скажу. Договорились?
Елизавета Михайловна сначала немного растерялась от предложения внучки, но вскоре согласилась. А про себя все же подумала: «Всего-то семилетний ребенок, а заботы не детские. Проклятая война!»
Она нашла для девочки четыре спицы. Сперва показала простые приемы: набросала на спицы петли и связала обратный ряд. Потом попросила Лену повторить то же самое. Елизавета Михайловна наблюдала за внучкой и поначалу не очень-то верила в удачу предпринятого эксперимента. Но Леночка выполняла бабушкины задания настойчиво и не без удовольствия. Прошло всего два дня, и Елизавета Михайловна рискнула дать внучке связать несколько рядов на своем рабочем образце варежки. Следующие уроки были для Леночки потруднее. И она чувствовала себя на верху блаженства, когда без бабушкиной подсказки ей удался большой палец на варежке и особенно пятка на носке. В награду Елизавета Михайловна подарила Леночке клубок ниток, из которых та связала настоящие мужские носки. Перед тем как сдать свое изделие для посылки на фронт, Леночка показала его маме. Елена Антоновна поцеловала дочку, прижала ее к себе крепко-крепко и тут же предложила:
— Давай, Аленка, положим в эти носки записочку. Боец, которому они достанутся, будет очень рад твоему подарку.
— Ой, мамочка, как хорошо ты придумала. А вдруг их получит папа? — сказала Лена.
Та же мысль вдруг мелькнула и у Елены Антоновны. Глаза ее стали влажными. От Валентина Васильевича писем пока не было.
Вот и у подружки Нины от папы нет с фронта писем. Однажды Нина – по секрету – рассказала, как видела, что ее мама, Анна Яковлевна, плачет. Но спрашивать ни о чем не стала. Чувствовала своим детским сердцем, что этого делать не стоит.
Чашка и кошка
Война развертывалась жестокая. Все чаще объявлялись в Москве воздушные тревоги. Фашисты хотели запугать москвичей, парализовать жизненный ритм города. Даже налеты стали совершать ежедневно, в одни и те же часы.
Во время тревог надежным убежищем становилось метро. В первую очередь оно предоставлялось женщинам с детьми и старым людям. Иногда Елена Антоновна отвозила Леночку с бабушкой ночевать на станцию «Маяковская». Народу было много. Места на платформе всем не хватало. Располагались даже на путях, положив на шпалы листы бумаги. Для детей брали из дома коврики или маленькие подушечки.
Однажды поехали на трамвае в сторону метро «Площадь Дзержинского». Вражеский налет застал в пути. Завыла сирена тревоги. Обесточили линию, и трамваи остановились на подъеме в гору, между площадью Ногина и Ильинскими воротами. Времени на раздумья не оставалось. Быстро вышли. Елена Антоновна, взяв одной рукой руку дочери, а другой поддерживая Елизавету Михайловну, побежала вместе с ними к метро. У Леночки в свободной руке был маленький чемоданчик, папин подарок. В него она положила детское одеялко и любимую белую чашечку с блюдечком в голубой горошек. Надо же было случиться, что на самой середине площади против Политехнического музея чемоданчик раскрылся, и его содержимое оказалось под ногами. Чашка куда-то укатилась, и в наступивших сумерках ее не нашли. Загрохотали зенитки, уже шел воздушный бой, оставаться на улице было очень опасно. Вход в метро с началом тревоги закрыли, и патруль проводил Леночку с мамой и бабушкой в ближайшее убежище. Оно находилось неподалеку от Красной площади. Помещение было небольшое. Кроме Павловых, туда привели еще человек пять. Несмотря на сильный грохот, раздававшийся снаружи, Лена уснула, лежа на одеялке и положив голову маме на колени. С мамой можно было ничего не бояться. Бабушка тоже задремала. Елена Антоновна заснуть не могла…
Среди ночи Лена проснулась от сильного толчка, встряхнувшего весь дом. Не сразу поняла, где находится. Она еще оставалась под впечатлением того, что ей приснилось. А приснился большой парк, в котором собралось много народу. Все были празднично одеты. Громко играл духовой оркестр, но особенно выделялся барабан. Его голос почему-то не совпадал с общим тактом исполняемой мелодии. Потом оркестр замолчал, а барабан все продолжал свое бум-бум-бум… Последний удар барабана во сне как раз совпал с сильным ударом за стенами помещения, по-видимому, не очень далеко от него.
Все обитатели убежища казались внешне спокойными. Никто не разговаривал. Вдруг все снаружи стихло. Весьма пожилой мужчина решился открыть дверь и, выглянув на улицу, тут же вернулся.
— Светает, — негромко сказал он.
Он хотел что-то еще добавить, но его перебил сигнал, возвестивший отбой тревоги. Было совсем рано. Однако никто не пожелал больше оставаться в убежище, и все стали потихоньку расходиться.
Трамваев еще не было. По улице Куйбышева пошли по направлению к площади Дзержинского. Дошли до перекрестка и остановились немного отдохнуть. Утро было серое, хмурое. На площади стоял постовой милиционер. Только что здесь, по-видимому, прошла колонна танков. На асфальте остались вмятины от их гусениц. Видны были свежие отметины от осколков снарядов, следы ночного налета.
— Вот, жертва бомбежки, к счастью, единственная, — сказал милиционер, обращаясь к Елене Антоновне. И кивнул в сторону. Там, на мостовой, лежала мертвая кошка. Она вытянула лапки и мордочку, словно потягивалась после сладкого сна.
Было жалко кошку. Елизавета Михайловна отвернулась. В этот момент Леночка увидела свою чашку, которую накануне потеряла. Чашка была раздавлена. Наверно, она попала под гусеницу танка.
Леночка заплакала. К ней подошел милиционер, погладил по головке.
— Не плачь, девочка. Много горя сейчас на земле. Но фашисты нам за все заплатят. И за твою чашечку тоже.
Леночка нагнулась и стала аккуратно собирать осколки чашки, все до единого.
— Мамочка, я положу их в чемоданчик и буду хранить всю жизнь, — произнесла она, не отвлекаясь от своего занятия.
Елена Антоновна и Елизавета Михайловна молча наблюдали, как Лена старательно и долго подбирала кусочек к кусочку, пока не сложилась целиком чашка. А милиционер сказал вслух то, о чем, казалось, одновременно подумали и молодая, и пожилая женщины:
— Нет, никому никогда не сломить нас. Посмотрите на эту девочку. И мы поднимем и возродим все из пепла и руин – поверьте!
***
Леночка – Светлана Валентиновна Родионова – не дожила семи дней до своего 77-летия и нескольких месяцев до семидесятилетия разгрома немецко-фашистских войск под Москвой, который очень хотела отметить. Ее душевная ранимость и хрупкость – несмотря и как бы вопреки «мужским» требованиям профессии ученого-инженера – всегда тревожной нотой отзывались в сердце.
— Ну что ты хочешь, — говорила она, когда мне случалось высказать беспокойство. – Ведь мы пережили голод, а это не дай Бог. Я яблоко первый раз в шестнадцать лет увидела, — и смотрела куда-то вдаль.
Когда я пишу эти слова, я понимаю, что это уже не совсем и не очень личное. Что это голос не только мамы, но детей войны – московских, ленинградских… Голос нашей жизни, которая шаг за шагом остается в истории и следует за нами, запечатлеваясь и в нашей памяти, и в образах искусства.
Собственно, мое намерение записать воспоминания детей военной Москвы с них и началось, когда, уже более десяти лет назад, на выставках-конкурсах имени Виктора Попкова, проводимых Международным художественным фондом, которые я посещала и как журналист, и как художник и участник, стали появляться картины, пронзительно и в то же время очень лирично вносившие в пестрый дух современности напоминание о противостоянии войны и мира.
Автором этих работ был член-корреспондент Российской Академии художеств Андрей Николаевич Кузнецов, который, как мне удалось узнать, – тоже из тех московских детей, которые узнали войну. Тоже родился в Москве и находился в городе в сорок первом, одиннадцатилетним мальчиком. Недолгая эвакуация с мамой, работавшей в Метрострое, закончилась возвращением в родной город, хранящий следы военного положения, и поступлением в 1943 году в Московскую художественную школу, куда как раз объявили набор. Видимо, и Леночка, и будущий московский художник ходили по одним и тем же улицам и площадям, встречались взглядами с теми же современниками, и память их запечатлевала общие картины и события, прошедшие сквозь десятилетия, определившие судьбы множества и множества детей – Москвы, России, мира. Здесь несколько самых ярких воспоминаний.
Кисть художника воскресила одно из самых типичных для прифронтовой Москвы состояний – движение, подготовку к решающим событиям, собирание сил, испытание мужественное, суровое.
Дирижабли. Противовоздушная оборона. Гляжу на них – и новое мамино воспоминание:
— Видела, наверное, храм Мартина Исповедника? Нам тогда очень повезло. Один раз во двор храма упали две бомбы. Огромные. По две тонны. Их потом поставили – так каждая была высотой метра четыре. Представляешь? Мы с девчонками ходили смотреть… Но они не разорвались…
— ?..
— Потому что песком были начинены.
— Как это?
— Антифашисты же в Германии тоже работали…
— Да-а.. Это действительно повезло… Совпадение какое: именно в храм – и такие бомбы. С песком…
— Всем повезло. От одной такой бомбы не только от храма, но и от нашего дома, и от других голое место бы осталось…
Мне захотелось встретиться и поговорить с художником, о его воспоминаниях, по которым он создавал свои картины. Чуть позже обнаружились наброски, которые оставила мама, — видимо, думала написать рассказ. А еще немного позже я узнала, что художник тоже совсем недавно ушел из жизни, и поговорить с ним я не успела… Но сохраненные детьми военной Москвы образы тех жестоких и великих дней соединяются сегодня звеньями одной цепи – годовщиной первой Победы в той войне, победы в битве под Москвой.
В последние годы Светлана Валентиновна очень хотела, как она говорила, «просто походить по городу», по местам, которые, наполненные современностью, ассоциировались с теми, далекими, но всегда носимыми внутри образами. Андрей Николаевич, которого в художественном мире знают и как монументалиста, оформителя станций метро, и как художника, сохранившего на полотнах неповторимые картины московской жизни 1960-80-х годов, написал серию «Фронтовой Москвы» тоже в последние четыре года своей жизни. Мне теперь кажется, что эту особенную, какую-то трепетную любовь к Москве сохранили именно военные дети прифронтовой столицы…
— Знаешь, — сказала мне однажды мама, и я поняла, что она долго вынашивала эту мысль, — мне кажется, что должны были бы ввести такое понятие или даже звание – «дети войны». Ведь мы действительно были, как на войне. И голодали. И учились в школе, и никаких поблажек нам из-за постоянных недоеданий не делали. И жили под бомбёжками. И помогали взрослым, родителям — чем могли…
Как она была бы горда и счастлива, если бы узнала, что наконец то, о чём она только мечтала, действительно осуществилось. Ведь они были не просто маленькими девочками и мальчиками, оставшимися в 1941 году в прифронтовой столице. Это и их детскими чаяниями тревожный, ощетинившийся «ежами», собравший все силы для победы город пережил невероятно критический рубеж, чтобы встретить свои новые поколения, свой завтрашний день.
Татьяна Родионова
***
Родионова Татьяна Сергеевна, член Союза журналистов СССР с 1988 г, с 1990 года – член Союза журналистов Москвы. Окончила факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук.
Начинала профессиональную деятельность в местной и многотиражной печати, в том числе в районной газете «Ленинец» Ленинского района Московской области и в качестве главного редактора газеты «Вестник науки» издательства «Наука» АН СССР.
С 1995 г. до 2011 г. работала преподавателем факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, в тот же период и далее читала курсы по истории русской журналистики в школе журналистики «Известия» и РУДН имени Патриса Лумумбы.
В течение многих лет сотрудничала в газете «Московская правда», далее в интернет-изданиях. В настоящее время — главный редактор информационного медиапортала «Море и космос«.