Николай Николаевич Михайлов лауреат премий Союза журналистов СССР (1986), Союза журналистов России (1996), «Золотое перо России» (2000). Родился в 1939 в Миассе Челябинской области. Окончил историко-филологический факультет Челябинского педагогического института и аспирантуру в Ленинграде, доктор философских наук; до 1981 г. занимался преподавательской деятельностью, пройдя почти все ступеньки вузовской карьеры — от ассистента кафедры до проректора по научной работе; в 1982 г. ушел в журналистику, был редактором отдела пропаганды в газете «Советская Россия», заместителем руководителя информационно-издательской группы по выпуску журнала «Известия ЦК КПСС», первым заместителем главного редактора газеты «Вечерний клуб», первым заместителем главного редактора газеты «Вечерняя Москва», шеф-редактор журнала «Журналист».
***
Про поколение, чье детство выпало на 1941-1945 годы, говорят: «Дети войны». Между тем, это поколение абсолютно не однородно. Одно дело пережить войну, как я, в возрасте от 2-х до 5-ти, и совсем другое – от 10-ти до 14-ти. Да, прошло время, «дети войны» состарились, и стали мы все, кто еще жив, можно сказать, ровесниками. Но в детстве между нами была пропасть. И те, кто был старше меня на четыре-пять лет, запомнили войну, конечно же, по-другому, чем я, – полнее, ярче. У меня же в памяти остались связанные с войной обрывочные события, о которых я сейчас расскажу. Пусть это будут мои военные истории.
История о Дне Победы
Что я помню о войне? Если проживу ещё лет десять (что мало вероятно, хотя очень хочется), то останусь одним из немногих, кто помнит День Победы. А помню я его так. Мне пять с половиной лет. Отец погиб на фронте. Мы – мама, бабушка и я – живем в Миассе, маленьком (тогда маленьком) уральском городе Челябинской области. Мама – преподаватель в педучилище. Сумерки. Бабушка возится у печки. Вдруг распахивается дверь, и вбегает (не входит, а действительно, вбегает) мама. И прямо с порога кричит бабушке: «Мама, мама, победа!». Бабушка встаёт ей навстречу. Они обнимаются и плачут. А я гляжу на них и не понимаю: почему они плачут?
Не могу сказать, что День Победы стал для меня каким-то рубежным. Ничего для меня после него не изменилось – тот же детский сад, те же бабушкины заботы, те же ожидания выходного дня, когда маме не надо будет идти на работу, она будет с утра до вечера со мной, и это будет счастьем.
Я не помню, как и что говорили в доме о войне. Я не помню, что говорили о ней подруги матери, чьи мужья были на фронте. Я только помню, как эти женщины, собравшись вместе на октябрьские или первомайские праздники, каждый раз пели жалостливую песню об одинокой тонкой рябине, которая не может прижаться к дубу и потому ей, «сиротине, видно, век одной качаться».
Коль уж я заговорил о Дне Победы, то придется перескочить через годы.
Сейчас мало кто помнит, что после войны этот день был празднично-выходным только до 1948 года. И хотя о Дне Победы никогда не забывали, говорили по радио, вывешивали плакаты и т. п., тем не менее, 9 мая был обычным рабочим днём. Почему — не знаю. Возможно, потому, что победа была, действительно, «со слезами на глазах» — миллионы мужчин не вернулись с войны, матери, жёны, невесты не дождались своих близких, инвалиды-фронтовики с обрубленными ногами перемещались на костылях и в ящиках на колёсах-подшипниках… Какой уж там праздник!
Но вот, уже при Брежневе, в 1965-м, в год 20-летия окончания войны, 9 мая снова был объявлен нерабочим днем. Хорошо помню тот прекрасный – солнечный майский день. Мы с друзьями, недавними студентами, пришли в Челябинский парк культуры и отдыха. Флаги, транспаранты, военный духовой оркестр… Народу – тьма. У пивного ларька – не протолкнуться. Стоим. И вдруг видим, как один мужичонка лезет без очереди. Невысокий, лысоватый. В потрепанном пиджачишке.
— Эй,- возмутился я,- а чего без очереди-то?
— Да я воевал,- отмахнулся мужичонка.
Мне бы промолчать. Но я продолжал возмущаться: «Много вас таких! Он – воевал! Кто воевал, тот не пришёл».
Брякнул я это и к своему удивлению увидел, что мужичонка вдруг смутился. И как-то виновато – боком, боком — отошёл от ларька. И только тут я опомнился. Господи, что же это я такое говорю?! Как же я могу такое говорить! Ведь человек действительно, воевал – вон и медали на пиджаке… Но он уже отошёл.
У Александра Твардовского есть пронзительные строчки:
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же…
Тогда я не знал этих стихов – Твардовский напишет их через год, в 1966-м. Но удивительно, что рефлексирующий поэт и смутившийся у пивного ларька мужичок, наверняка очень далёкий от поэзии, испытывали одно и то же чувство вины. Сейчас я думаю: если бы тот бывший фронтовик послал бы меня матом и взял бы без очереди ту несчастную кружку пива, я бы через минуту забыл о нём. А вместе с ним вскоре забыл бы и о самом дне 9 мая 1965 года, и о праздничном парке с военным духовым оркестром, и об очереди у пивного ларька… Но тот фронтовик вдруг почувствовал себя виноватым. И потому заставил меня запомнить встречу с ним на всю жизнь и всю жизнь со стыдом вспоминать её.
История о «сердешных» врагах
В годы войны в Миасс был эвакуирован Московский автомобильный завод имени Сталина – ЗИС, из которого вскоре вырос Миасский автозавод – УралЗИС,а рядом с ним – поселок автозаводцев, ставший «новым»Миассом. Строился он — и сам завод, и жилые дома – в 14 км. от старого Миасса. Среди строителей было много пленных немцев. Были они и в старом городе, ремонтировали на нашей улице здание Дома культуры. Пленных никто особенно не охранял, и они без всякого конвоя заходили иногда в наш двор и просили у бабушки разрешения нарвать крапивы на суп. При виде их, наслышавшись о зверствах фашистов, я прятался за бабушкин подол и со страхом смотрел на их мышиную немецкую форму. Конечно же, бабушка разрешала им рвать крапиву и даже давала немного картофелин– больше-то дать было нечего. «Зачем ты им даешь! — возмущался я. – Они же враги!» Но бабушка только отмахивалась: «Много ты понимаешь! У них же где-то матери есть». Для нее эти молодые парни были несчастными и «сердешными». Вспоминая сейчас бабушку, я думаю: вот русская женщина! Ее младший сын – мой дядя — с ними воюет, ее любимый зять – моё отец – погиб на войне с ними. А они для нее — «сердешные».
Надо сказать, что отношение к немцам в послевоенные годы было, мягко говоря, не очень дружелюбным. Мне рассказывала одна из маминых подруг, бывшая фронтовичка, как в 1955 году она попала в Москве на товарищеский футбольный матч СССР – ФРГ. Немцы перед тем стали чемпионами мира, но наши тогда неожиданно выиграли 3:2. Поддавшись общему порыву, мамина подруга вскочила с ногами на сиденье и заорала: «Бей фашистов!». Кричала она с такой яростью, что дежуривший на трибуне милиционер стал ее увещевать: «Гражданочка, потише, ну нельзя же так!» Вот такие эмоции. А ведь уже 10 лет прошло как кончилась война!. Вспоминаю и свою учительницу немецкого языка в 5-7–х классах (1951-1953 гг.). Ее звали Ольга Францевна, она была этнической немкой — скорее всего из тех немцев Поволжья, которых в начале войны выслали на Урал. Однажды она опаздывала на урок, и мы развлекались, как могли. И вот, увидев ее идущей по коридору, «стоящий на шухере» закричал: «Атас, фашистка идет!» Она услышала и обиделась до слез. Что поделаешь – долгое эхо войны!
История о пуговицах на шинели
Надо ли говорить, что война занимала в нашем детском сознании огромное место? Я и мои друзья войну рисовали, о войне читали, о войне смотрели фильмы и… И жалели, что война кончилась и нам не пришлось повоевать. Единственное, что меня мучило и в чем я никому не признавался, — это обуревавшие меня сомнения: смог бы я выдержать те пытки, которым подвергали фашисты наших героев-подпольщиков и партизан? Как писалось в книжках и показывалось в фильмах, немцы их били, пытали, всаживали под ногти иголки, а они, истекая кровью, молчали и только презрительно смотрели на своих палачей. Я же простых уколов боялся до невозможности, а тут — иглы под ногти!
Но как же хотелось походить на наших бойцов! И вот незадолго до окончания войны мама где-то достала шинельное сукно, и мне сшили шинель. Пока её шили, я был счастлив. В детском саду шинель была только у Вовки Демидова, и я ему очень завидовал. Наконец, шинель сшили. Все взрослые – мама, бабушка, мамины подруги, соседи – все, глядя на меня в шинели, в один голос восхищались: «Какая шинель! Теперь у нас Коля настоящий солдат!» А я готов был плакать: на этой шинели не было «золотых», металлических, со звёздами, т.е. «военных» пуговиц, а были пришиты обычные пластмассовые, чёрные, как на «штатских» пальто. Такая шинель не могла быть настоящей, она заслуживала только презрения. Самое удивительное, что я почему-то никак не выразил своего недовольства, и все думали, что я счастлив. Много лет спустя я рассказал маме, как я ненавидел и презирал эту шинель.
— Но почему? Почему ты об этом не сказал?- удивилась она. – Может быть, мы нашли бы настоящие пуговицы?
Но вот не сказал. Не знаю — почему. Загадка для детского психолога. Может быть, потому, что не хотелось разочаровывать взрослых – ведь они так радовались моей шинели. А может, потому, что понимал: настоящих пуговиц они всё равно не найдут.
История о трофейных трусиках
Кончилась война, и оставшиеся в живых папы-фронтовики стали возвращаться домой. Они привозили разные трофейные подарки, детям чаще всего – губные гармошки, они появились в Миассе после войны в невиданном количестве. Вернулся и отец моего друга Борьки Ганибесова. Пришел он с войны в каком-то большом чине и тоже привез с собой массу трофейных подарков. А среди них – шелковые трусики, которые были подарены мне. По случаю его приезда для всего нашего дома был устроен праздничный ужин, который запомнился мне черными маслинными. До этого я их никогда не видел и думал, что они, наверное, необыкновенно вкусные – что-то вроде винограда, который, впрочем, я тоже видел только на картинках. Дождавшись момента, когда взрослые были заняты разговорами, я схватил одну влажную блестящую маслину и мигом отправил её в рот. Какой обман! У «виноградины» оказался противный солёный вкус.
А утром я пошел в подаренных мне трусиках в детский сад.
Когда наступило время послеобеденного сна, нянечка увидела на мне шелковое трофейное чудо. Такого у советских детей, а тем более – в Миассе, в то время, разумеется, не было.
— Коля! — изумилась она. — Откуда у тебя это?
— Из Германии, — ответил я.
— Как из Германии? — взволновалась нянечка. – Кто привез? Кто-то приехал?
Не знаю, до сих пор не могу себе объяснить, что на меня тогда нашло и как это вдруг получилось, но я, ни секунды не задумываясь, выпалил:
— Папа привез.
— Как папа?! Как привез?!- нянечка разволновалась еще больше. – Твой папа с войны вернулся? Когда?
— Ну да, — сказал я, — вернулся. Вчера.
Боже мой, что тут началось! На крик нянечки: «Вы слышали? У Коли Михайлова папа вернулся!» — сбежался весь женский персонал детского сада – воспитательницы, нянечки, медсестра, повариха… И какой же радостью сияли их лица! Как улыбались они, глядя на меня и мои трусики! А воспитательница сказала: «Ребята, у Коли папа с войны вернулся, давайте ему похлопаем». И все захлопали в ладоши. И только тут я понял, что я наделал. Я залез с головой под одеяло и со страхом слушал эти аплодисменты: ведь они узнают правду и будут смеяться надо мной. Они скажут: «И все ты наврал». Я лежал под одеялом, а взрослые стояли надо мной и говорили: «Вот ведь как бывает!», «А считалось, что погиб», «Господи, счастье-то какое!».
Вечером за мной пришла бабушка, и, разумеется, все открылось. «Ну да, папа вернулся — грустно улыбалась бабушка, когда все обступили ее с расспросами. — Папа, да не наш. Наш не вернется».
Опустив голову, я сидел на стульчике и застегивал свои сандалики, а все — и нянечки, и воспитательницы, и медсестра, и повариха — печально и молча смотрели на меня.
Дома бабушка, смеясь, стала рассказывать обо всем маме. «Дура! — закричал я на нее. — Замолчи!» И заплакал.
Через два года я пошел в школу. В классе было 32 человека. Только у шестерых отцы вернулись с фронта.