Родился в Москве в июле 1938 года. Когда началась война, мне было почти 3 года, и некоторые события того периода прочно врезались в память. Отца призвали в армию, но вскоре вернули в столицу, поскольку по специальности он был пожарный. Находился он, как тогда говорили, на казарменном положении и дома до 45 года не был, тушил пожары.
Всю войну провели с мамой в городе, никуда не выезжая. В начале войны запомнился один из дневных налетов летом немецкой авиации. Мы жиди на шестом этаже в семиэтажном доме, который фасадом смотрел на Валовую улицу, а обратной стороной выходил на улицу Зацепа. Когда объявили воздушную тревогу, женщины (мужчин не было) поднялись на чердак для тушения пожара. Сейчас может показаться странным, но там оказались и дети. А что особенного, дверь же осталась открытой. Конечно, дети тоже полезли туда. Фашистский самолет сбросил бомбы. Две попали в дом и пробили железную крышу. Бомбы были маленькие зажигательные, они искрили, как бенгальские огни. Мама с соседками схватили их металлическими клещами с длинными ручками и бросили в заранее приготовленные бочки с водой. Вода забурлила, закипела, пошел пар, потом все стихло. К счастью, бетонный пол чердака не пострадал. Больше попаданий в дом при других налетах не было.
Потом в доме в подвале оборудовали бомбоубежище, и дети и свободные от дежурства женщины при объявлении воздушной тревоги спускались туда. У всех были подготовлены «тревожные» котомки с самым необходимым. Маленькие дети обычно несли с собой горшочки (для туалета).
В первый военный период вечерами, когда сгущались сумерки, по Садовому кольцу, а Валовая улица его часть, носили аэростаты заграждения похожие на большие сардельки ( в то время все сравнивалось со съестным), чтобы запустить их в небо в нужное время и в нужном месте. Держали их за веревки иногда военные, а иногда большие тети, так мне тогда казалось. А тетям в ту пору было лет по 15-16.
Весной 1943 года мама и соседка поехали с Павелецкого вокзала в Михнево, чтобы поменять какие-то насильные вещи на продукты, в основном картошку. Соседка взяла сына, которого звали Витя и он был немного старше меня. Меня тоже взяли. Выехали очень рано. День выдался солнечный, теплый, безветренный. Не знаю, сколько мы туда добирались, но пока ходили как-то быстро наступил вечер. Станция закрыта, поезда в Москву не было, заметно похолодало.
В ближайшей деревне взрослые стали проситься на ночлег. В те времена такое было возможно. Нас пустила к себе женщина средних лет. Как сейчас помню, большая чистая горница, тепло. Хозяйка сварила картошку, поели, попили чай. Витя стал просить еще поесть. Хозяйка, погремев посудой у печки, принесла немного каши и дала ему и мне. Витя, покончив с кашей, начал хныкать и просить еще. Хозяйка говорит, что больше нет. Тогда он заявляет: «Нет, да дай». Воцарилась тишина, немая сцена. Взрослые с удивлением смотрят друг на друга. Молчат. Теперь я думаю, эпизод был сродни сцене в «Ревизоре». Хозяйка не смутилась, пошла к печке, подвигала посудой, приносит чугунок, ставит перед мальчиком со словами: «На, ешь!» Он посмотрел и удивленно говорит: «Там нет ничего». Хозяйка: «Нет, да ешь!» Все рассмеялись, правду говорят, голод не тетка. Утром расстались друзьями.
Нестеркин Валентин Дмитриевич